Глава 14

С чего начать?

Я без сна лежал, уставившись в потолок. Оля мирно спит рядом — под боком, крепко прижимается к моей груди и слушает биение сердца. Сутки прошли с тех пор, как она наконец находится дома — со мной. Сам же выключил всю технику: мобильный, компьютер. К черту! Я не желаю никаких-либо посторонних в нашем маленьком мире. Аккуратно переворачиваюсь, стараясь не нарушить хрупкий сон пушинки. Она прекрасна. Как завороженный не могу оторвать взгляда от ее лица, будто все еще она мой мираж посреди темной ночи. Убираю прядку волос, едва касаясь лица моей жены. Моя. Боже, если ты действительно существуешь, я готов упасть перед тобой на колени и произнести сотни раз молитвы всех наречий. Нервная дрожь все еще кутала мои напряженные струны души. Я не задавал Оле вопросов, боясь нарушить покой, но и ждать не мог, желая скорее выяснить, кто стал моим врагом. Она не говорила ни об отце, ни о матери. Даже о моих родных не задавала вопросов, словно все это не так важно, как быть только рядом со мной. Я пытаюсь впитать каждую частичку ее выражения лица — умиротворенного, желанного, любимого. Все-таки прикасаюсь легонько к ее щеке, ощущая на кончиках пальцев бархат нежной кожи лица. Осязаю, проникаю, и понимаю — она реальная. Не сон и не мираж, и тем более не галлюцинация. Целую ее нежные губы, оставляя влажность от поцелуя и моя пушинка улыбается, согревая сердце. Сейчас оно стало биться ровнее, будто я нашел свои препараты, способные вытащить меня с того света.

— Почему не спишь? — обеспокоенно задает вопрос, приподнимаясь на локте. Она внимательно осматривает меня, как будто заново учится распознавать мужа и его мысли. Я нахмурился, но молчал. — Ты пугаешь меня, Лёнь, — испуганным голосом проговаривает, и я тут же сажусь, захватывая ее в крепкие объятия. Качаю, словно ребенка. И эта мысль ударяет с удвоенной силой. Наш малыш. Однажды мы должны поговорить о нем, как о несбывшейся мечте.

— Прости, — целую опять, только теперь в изгиб шеи и плеча, поднимаюсь выше и оставляю дорожку поцелуев, захватывая в плен губы. Я с отчаянием поглощаю каждый ее вдох, желая запастись ее духом. — Я все еще не могу поверить, что ты рядом со мной, — качаю головой, и Оля кивает в ответ. Она молчит, как и я, только наши души по-своему общаются, настроившись на единственную волну.

— В психушке, — сквозь всхлип начинает говорить, и я замираю. Она вновь замолчала, не решаясь поднять на меня свой карий взгляд, но все-таки не томит долго. — Я надеялась до последнего, что это все сон, Лёнь. Каждое утро я просыпалась с этой надеждой, но она мигом угасала и… — голос надрывается. Оля задержала дыхание, вжимаясь в меня крепче, чем это возможно. — Бесконечные тренировки напоминали мне о последних сутках перед тем, как, — вновь надрывается, не удержав всхлип отчаяния.

— Расскажи мне, — тихо прошу. Чуть отстранившись, я заглядываю в шоколадные глаза пушинки, будто пытаюсь проникнуть в ее голову. — Расскажи все до каждой мелочи, и я смогу подарить нашей семье покой.

— Лёня… — выдыхает Оля, обрушившись на меня с крепкими объятиями. Обнажённые тела вновь сплелись и теперь темное прошлое, что окружало нас, кажется, стало рассеиваться дымкой, а свет, который пробивался, становился все ярче. Она уткнулась лицом в мою шею, но я расслышал каждое слово любимой. Каждое, которое пушинка произнесла вслух. — Мама. Это она все подстроила.

Удар ножом в спину. Как никогда я ощутил реальную боль, словно теперь это было взаправду. Трясущимися руками, обхватываю голову пушинки и всматриваюсь, ища сотни причин не верить, но я верю. — Как она могла, — с сожалением говорю, стирая со щек Оли блестящие капельки.

— Смогла и сделала это со мной, милый.

— Я верил ей до последнего, — признаюсь. А потом злость одолевает каждый участок нейронной связи в голове. В гневе я вскакиваю с постели, и ношусь туда-сюда, пытаясь обуздать порыв. Готов разнести прямо сейчас все к чертям, но станет ли легче. Остановился, уперев руки в бока, не мог поднять голову, и заглянуть в глаза жене, которой пришлось терпеть невыносимые пытки матери. Я знал. Подозревал, что Каролина Эдуардовна не чиста на руку, но все же надеялся. Черт возьми! Мысленно, я уже придушил эту суку и переломал все кости. И как жаль, что не смогу воплотить прямо сейчас — идея с мгновенной расправой кажется такой привлекательной. Оля ведь ее дочь! Блядь! Моя пушинка съежилась, укутавшись в одеяло. — Как ты узнала, что твоя мать причастна? — хочу выяснить любую подробность и сложить пазлы воедино. Моя жена задрожала, и я понимаю, что в этот момент она мысленно возвращается в те дни. А-а-а! я внутри себя ору, ведь не хочу, чтобы Оля переживала это каждый раз, когда зайдет разговор. Мигом оказываюсь возле нее, падая на колени. Устремляю взгляд, ища ее собственный. Но он уже остекленел — она там, и я не смею вырывать ее оттуда. Пушинка закрыла глаза, обронив несколько капель слез, но тут же смахивает, искажая лицо от боли.

— Эти тренировки вымотали меня. Она издевалась надо мной, желая добиться собственного совершенства, — Оля, словно сомнамбула: голос монотонный, не выражающий никаких чувств, будто камень. — А я выполняла пируэты. Один за другим, стирая ноги в кровь.

Я тут же касаюсь ее стоп, на которых виднелись синяки и шрамы. Пальцы и ногти искривлены, но начинают восстанавливаться. На некоторых и вовсе отсутствуют ногти, будто их содрали, причиняя боль моей пушинке. Гнев съедал мою душу изнутри, приближал к мести, которую готов направить на каждого, кто замешан. И теперь я был уверен — никаких поблажек и моего терпения. Хватит! Пушинка продолжает:

— Я танцевала изо дня в день. Без музыки, без зеркал. Но научилась видеть себя со стороны, будто дух тело покидал на время. И тогда я чувствовала свободу. Словно могу парить, словно могу найти тебя и позвать на помощь, — она открывает покрытые пеленой глаза, застланные болью и душевными ранами. Я едва сдерживаюсь, ведь мы оба должны пройти через это. Оля берет мое лицо в обе ладони, согревая своим теплом мое заледенелое тело. — Каждый раз перед глазами я видела твои и мне становилось легче. Возможно, я прекращала надеяться на лучший исход, но все равно не сдавалась.

— Но ты рядом, ты смогла выбраться, а это многое значит! — воскликнул, и мой порыв был чрезмерным. Даже сам отпрянул от голоса: гортанного и грозного.

— Да, — наконец, пушинка одарила улыбкой. Вымученной, но искренней, любимой. — Мне помогли, но кто, я не знаю.

— Мы обязательно выясним, — осторожно киваю, давая обещание. — Что было потом? — осторожно наталкиваю на дальнейший разговор, и сажусь рядом. Я взял руки Оли в свои ладони и крепко сжал в кулаки, чтобы она знала — я рядом при любых обстоятельствах.

— Если я скажу, что наша семья — ложь, — она шумно сглатывает, а я напрягаюсь, будто в позвонок всадили кол. — То это будет правдой, — Оля смотрит в мои непонимающие глаза, едва улыбается, маскируя боль этой правды.

— Что ты хочешь этим сказать? — с волнением переспрашиваю, хмурясь сильнее прежнего. Она шумно сглатывает, словно теперь в горле комок, и Оля с ним борется: сказать или умолчать. — Прошу, скажи, — умоляю ее, пытаясь пробить брешь через невидимую преграду. Но Оля молчит. Она искажает лицо в невыносимой боли, от которой мое сердце взрывается волной горячей крови. — Что?! — не выдержал, чуть повышая голос, я умолял ее не молчать. Только не сейчас.

— Наши родители, — она понизила голос до шепота, будто боялась высказать вслух то, что теперь разобьет наши сердца окончательно. Я терпеливо ожидал. — Моя мама и Владимир Сергеевич — любовники.

Кажется, в эту секунду мир точно остановился в своем движении. Я смотрел на пушинку, не веря ушам. Отрицательно качаю головой, желая, чтобы все это было обманом. Но Оля не проронила ни слова, а потом вовсе опустила глаза, начав тихо плакать. Она смахивала слезы, а ведь я обещал, что больше не позволю проливать ей их от боли. Приподняв подбородок любимой, нежно коснулся губ, согревая и забирая часть этой невыносимой ноши.

— Сегодня мы потеряли семью, — безжизненно говорю, заключая часть нашего диалога откровения. — Но сегодня я, наконец, узнаю все, что происходит с нашими жизнями. — Это обещание. Да. Черт возьми, да! И я его даю не только Оле, но и себе.

Спустя пару часов нашего нелегкого откровения, волосы дыбом вставали от каждого предложения, сказанного моей пушинкой. Я хотел было прервать на время нашу беседу и попытаться найти логическое объяснение, но не решался. Оля изливала душу — доверила мне свои раны, и я не вправе отбирать у нее эту привилегию. Моя жена — моя любимая пушинка стала жертвой материнской зависти, а отец мой нагло лгал в глаза все это время. И я теперь уверен, он знал о том, что Оля не бросала меня, а была похищена. И кажется, я смею предположить, в похищении он принимал участие. Возвращаюсь в тот день, когда я мигом рванул за кулисы, никто не останавливал меня. Но теперь я вдруг вспомнил его взгляд: потерянный, боязливый, предательский. Даже так он никогда не смел смотреть на меня, но только не в тот день. Все смешалось в кучу, а потом я исчез в работе. Отцу это было на руку, но тогда безучастие Авраама ранит еще сильнее.

— Твой отец знает о них? — задаю вопрос, останавливаясь на кухне. Мы решили перекусить, чтобы немного отойти от тревог, но наш разговор все лился, не прекращая. Это напоминало переполненную чашу, стоило ее коснуться и начтет проливаться лишняя вода, до тех пор, пока не иссякнет запас. Оля пожала плечами.

— Не уверена, но смею предположить, что да. Их холодность присутствовала всегда. — Оля анализирует свою юношескую жизнь, также вспоминая детство. — Я смутно помню, как папа однажды проронил о какой-то встрече. Что это было его последней каплей, но мама упиралась. Всегда так делала, а на выходе с оскалом посылала отца на все стороны. Это было лишь однажды. — Пушинка снова жмет плечами, уплетая за обе щеки разогретую пиццу. Мы заказали на дом ее — несколько видов, потому что Оля полтора года не вкушала радостей и прелестей жизни. Как и я. Я забыл, что такое наслаждаться мгновением, словно умер. И теперь отчасти я стал понимать Максима Бесова — его демонов и его борьбу с ними. Но, если я надеялся, то он никогда не получит желаемого обратно. Черт! Спохватился я, ведь Оля не знает о случившейся трагедии. И, словно прочитав мои мысли, пушинка в лоб задает вопрос.

— Женя и Максим. Как они поживают? А Саша? — она хмурится, откусывая кусочек. Сырная ниточка тянется, и я улыбаюсь, наблюдая, как Оля ее наматывает на указательный палец, а потом облизывает тот, причмокивая. — Что? — уставилась на меня, взметнув тонкими бровками.

— Я безумно счастлив, что ты рядом со мной. Не было жизни, — признаюсь, облизывая ее пальчик, ощущая солоноватость от сыра. Она покраснела. Моя жена снова краснее, как и ранее, когда не предвещало никаких бед. — Чем мы займемся сегодня? — намеренно увожу в сторону разговор от опасной границы. Пушинка сощурилась, я не смог провести ее, и она догадалась о моем действии.

— Что с Максимом и Женей? — Оля настороженно задала вопрос, подобрав правильную формулировку.

— Давай не сегодня, — я отстраняюсь, желая сохранить спокойствие в душе и на лице тоже.

— Лёня!? — чуть повысив голос, Оля отложила пиццу и привстала. На ней банный махровый халат, который покрывает жену с головы до пят, и можно было бы еще раз им же ее обернуть. Настолько она была хрупкой и тонкой.

— За это время случилось многое, — киваю, осторожно подбирая слова. Но с чего начать-то?

— А Ирина и Степа? — тут же шлет еще один встречный вопрос, не лучше первого. — Лёня, не молчи, — пушинка осторожно приближается ко мне, запуская руки за спину. Она притягивает меня к себе, вглядывается в глаза, которые я отвожу куда угодно. Обрушив полтора года на нее, я боюсь потерять Олю. Для нее все станет ударом. Мало того, что наша семья сделала из нас изгоев, так теперь и друзья, в чьих жизнях произошли не лучшие изменения. — Ты не сможешь вечно держать меня взаперти, и я все равно узнаю обо всем. И только тебе решать: разделишь ли ты со мной всё, через что я должна пройти, либо вновь в одиночку, — на последнем слове, я устремил взгляд на жену, ошарашенный заявлением. Я испугался, что ей будет недостаточно моей поддержке, и хотелось бы сейчас собрать всех наших друзей, чтобы разделить не только радость, но и печаль.

— Максим — вдовец, — выдыхаю, осторожно наблюдая за реакцией. Оля ахнула, закрывая руками рот. Слезы набежали мгновенно, устилая пеленой сокрушительный взгляд. Но я продолжил, чтобы больше не таить, так будет лучше. Нанося одну новость за другой — они легче переносятся на слух, потому что мозг уже настроен на негативное последствие: — Жени и Сашки — их девочки, больше нет с нами. Тебя выкрали за пару месяцев до того, как их не стало.

Пушинка упала на пол, и я вместе с ней. Она тут же приложила ладонь к плоскому животу, будто снова теряла нашего ребенка, о котором все еще не желает мне сказать. Но я знал правду, а она — нет, умалчивая об этом, боясь ранить меня. Крепко сжимая ткань халата, она терла то место, заставляя себя не чувствовать всего того, что пережила в одиночку. А я ненавижу себя, потому как не смог разделить эту боль рядом с ней. Гребанная работа! Оля глотала воздух ртом, пряча глаза от меня, но я и не настаивал. Вновь ждал, только так можно узнать больше. Дать прочувствовать все заново — все ножи и острие лезвий, которые изранили душу моей любимой. Она дышала глубоко, а я считал эти секунды, растирая плечики, которые содрогались от рыданий. От скорби по нашим общим друзьям и к тому же Оля была крестной Саши.

— Кто в этом виновен? А Максим? — нахлынул поток её вопросов, и, конечно, я все прекрасно понимал, как ей тяжело это дается. Отрицательно качаю головой, останавливая Олю с вопросами.

— Не сегодня, родная. Не сегодня, — повторяюсь, будто зажеванная пластинка. Я обнял ее и притянул к себе, ощущая хрупкое тело, и его дрожь.

— Лёня, — настороженно отстраняется от меня, теперь смотрит только в мои глаза, и я замер, готовый услышать все что угодно. Как будто знал, что Оля это произнесет прямо сейчас. — Я потеряла малыша в тот вечер перед выступлением. — Тишина повисла в квартире, давя на головы многотонным звучанием наших дыханий. Пушинка дрожала сильнее, чем секундой ранее. А потом призналась и в остальном, как застала меня в том клубе: в компании женщины и нескольких мужчин, а также и наших родителей. Бессовестно трахающихся в туалете. Не мог простить отца. И никогда не прощу. Я лучше пущу пулю в лоб ему, чем дам хоть слово произнести в свою защиту.

— Между мной и той женщиной нет ничего, — честно признаюсь, а также и во всем остальном. Оля отпрянула, но я был вынужден выложить прямо сейчас, чтобы никто не посмел исказить мою правду. — Я потерялся во времени, и нашел утешение в ней — в напарнице, — Оля неподвижна. Она, будто окаменела, но впитывала каждое слово, мной сказанное об этих случившихся днях без нее. — Я нашел тесты в ванной, — прикасаюсь к ней, но она отстраняется, отдаляется, будто стал ей чужим. И я испугался. — Не закрывайся, прошу тебя, — утешаю ее, но напрасно. Она встает с пола и удаляется в комнату, захлопывая дверь. Я слышал ее крик, ее плачь и снова крик. Каждый ее звук и битое стекло, которое она нашла, эхом отдавались в моем сердце и душе. Соскочил, и стал биться в двери.

— Оля, любимая, прошу открой, — взмолился, когда всякие звуки исчерпали свои характерные шумы. Но стояла гробовая тишина, и меня охватила паника. Стекло, а вдруг. Блядь! Взревел я, со всей силы ударяя плечом в комнатную дверь. К счастью, та оказалась не такой крепкой, и я смог выбить ее из замка. Удар был сильным, таким, что панель отлетела от стены, отпружинивая. Остановился, пытаясь сфокусировать взгляд и найти жену. Вихрь самых нелепых мыслей пронеслись в голове. Но она сидела на полу у кровати и тихо плакала. Даже не шелохнулась, когда я с таким шумом влетел в спальню. Тут же оказался рядом с пушинкой, беря ее на руки. Она не сопротивлялась, а, наоборот, обняла за шею крепче, пряча глаза и свою боль. Глажу по голове, зачесывая волосы назад. Открываю лицо для себя, чтобы наблюдать за каждой эмоцией.

— Не отгораживайся, — едва произношу, задыхаясь от нахлынувших эмоций и чувств. Один раз я ее потерял, но только один, и не позволю больше никому отобрать ее у меня. Даже если она сама этого пожелает.

— Я, — вновь с надрывом, она глубоко вдыхает, но никак не совладает с собой. Борется. И я буду рядом. — Знаю, что время не стоит на месте, но… — снова с перелом, и Оля всхлипнула, прячась от всего мира.

— Тише, — успокаиваю ее. — Я не безгрешен, любимая. Просто человек, — сокрушительным голосом завершаю мысль.

— Да, — она соглашается. — Но почему мне так больно? — Она отстраняется, заглядывая в глубину моих глаз, доставая до дна, где находится моя душа, почти что ожившая, но сейчас в шоковом состоянии. Как мне ответить на этот вопрос? Что я должен сказать? Где те высшие силы, которые в нужный момент посылают снисхождение. Черт!

— Мне было бы тоже больно, милая, — глажу по лицу, вновь вытирая дорожки от слез. Наверное, это не в последний раз, но лучше, если мы оба выложим все начистоту, чтобы после начать только с первых строк, не забывая прошлого, а помня о нем. Эта темная полоса никогда не исчезнет, но, если мы примем ее такой, будет легче преодолевать и знать, что мы сильнее этой тьмы. — Я не могу вернуться назад, — грустно улыбаюсь, стыдясь. Оля тоже улыбнулась, но только губами. — Не могу попасть в прошлое, и остановить все, что с нами случилось.

— Ты можешь гипнозом стереть эту часть воспоминаний? — впервые Оля заговорила со мной об этой возможности. Я сощурился, не понимая ее побуждения.

— Они все равно вернуться, — лгу. Черт возьми, я солгал жене, желая остановить ее помутнение.

— А если попытаться? — настаивала пушинка.

— Но зачем? — задал встречный вопрос. И она замолчала, как будто я заставил ее это сделать. — Что изменится, если ты об этом забудешь, но стресс или эмоциональный толчок и все по новой? Это не так-то просто взять и убрать из головы. Если бы все было так легко, — снисходительно улыбаюсь, стараясь смягчить отказ. Оля кивает, поникнув в плечах.

— Мне больно, — повторяет, прижимая к груди ладонь. — Здесь, — показывает на сердце. Я прикасаюсь к ее руке, разделяя момент.

— И мне больно, но мы должны ее преодолеть вместе. Не порознь. Не тогда, когда ты теряла нашего ребенка, не тогда, когда меня не оказалось рядом в момент похищения. Ни вообще, — подытожил. Оля соглашалась с каждым словом. Она уже не плакала — не чем было, все силы отдала на свои всхлипы и рыдания. Но пушинка обнимала меня, целовала, залечивала рану двоих, от которой долго будет саднить. Нам предстоит многое еще выяснить, многое разложить по полочкам. А начать я должен с того, что займу место отца в клубе, так любезно настаивающего на замене кадров. Где Марк? Где мой брат, который всю жизнь был правой рукой отца, а теперь словно тень, даже рядом со мной его нет. Я уверен, что и он замешан во всем, что касается обеих семей. Нутром чувствую.

Оля уснула в моих объятиях, и я уложил ее на постель, укрывая одеялом. Сутки не выходил на связь, а теперь рядом с женой не засну, только стану тревожить своим ерзаньем. Я решаюсь чуть поработать и объявиться перед начальством. Думаю, Власов-старший не в восторге, что рабочий вне доступа, но и мужчина в ответе передо мной, как моя пушинка оказалась в его клинике. Этот вопрос оставил на повестке дня. Не стал допрашивать Олю. С нее достаточно на сегодня. Снова и снова прокручиваю нелегкий вечер, а в руках папка с двенадцатью пациентами. Подставные ли? Что вообще значит этот проект? И раз мой тесть — начальство, что кроется под этим проектом на самом деле. Я всматривался в лица людей, словно мог проникнуть в их мозг, но что-то ускользало. Все время от меня скрывался истинный смысл этого проекта. Телефон тут же оживился, скорее всего мои родственники получили сообщения, что я снова на связи. Это была моя мама. И я так обрадовался, поднося к уху мобильник.

— Она с тобой?! — встревоженно воскликнула мама, чем только удивила.

— Да, — осторожно ответил, желая более подробный диалог от моей матери. Весь мир снова перевернулся, когда она велела сидеть дома и не афишировать, что пушинка найдена живой и невредимой. — Объяснись! — требовал, но Зоя Степановна была непреклонна в своем решении не говорить по телефону. Она боялась прослушки?

— Я приеду! — предупредила меня. И я мигом взглянул в окно — уже светало.

— Хорошо, — как-то неуверенно произнес, не узнав своего голоса. Уставился на мобильник, будто мне все приснилось, но я видел собственными глазами входящий вызов. Одного обстоятельства мало, так теперь на наши плечи обрушится второй слой бетонного дерьма. И мама в нем принимает немалое участие. Все время я пытался ее защитить, отгородить от отца, а теперь она снова защищает своих сыновей. От того, кого любит до смерти. От того, кто никогда не смог сделать ее счастливой по-настоящему. Растрачивая любовь в мнимые чувства, отец потерял связь с матерью и всей семьей в целом.