Глава 16

С замиранием сердца ожидал свою мать. Не мог никак поверить в то, что она могла знать о моей пушинке что-либо и все время умалчивать. Смотреть в мои глаза, когда я вернулся домой и молчать. До боли сжимаю виски, представив трудный разговор, который ждет нас. Как принять? Как заставить себя слушать сердце и довериться матери, если та действовала только из благих намерений. На улице уже светало. Первые лучи солнца коснулись пола, постепенно перебираясь с потолка на пол и озаряя все пространство вокруг, словно дарили тепло всей квартире, в которой отчего-то стало так прохладно. Моя пушинка спит крепким сном. Наконец-то, она сможет не переживать, что, проснувшись, я исчезну. Ведь это уже далеко не сон, который уносит темной ночью желанные ощущения. Я пересматриваю документы, перелистывая один за другим файл. А потом вдруг задерживаю свой взгляд на мужчине, отчего-то его лицо стало мне знакомым. Как будто я уже видел его раньше, только понять где. Долго всматривался в черты, в выражение лица. Мужчина средних лет, худощавого телосложения, и не смотрит на камеру, когда делают снимок. Но его профиль, я специально кручу фотографию, внимательно всматриваясь в разнообразные позиции. И, кажется, начинаю припоминать — это тот самый камердинер, который не впустил меня на последнее выступление Оли в «Гранд-Опере». Соскочил, словно оказался пораженный током. Волна волнения захлестнула так, что я в буквальном смысле почувствовал жалящие покалывания по поверхности тела, покрываясь мурашками.

— Сука, — рычу про себя, а сам сжимаю руку в кулак, в которой все еще держу фотографию этого ублюдка. Нервно провожу по бороде, а потом взлохмачиваю волосы на голове. Я снова сел, облокотившись лбом о ладони. Закрыв глаза, представил, что все мои догадки — это бред. Но прояснить всю кашу может только моя мать, которая с минуты на минуту должна подъехать. Для моей жены это станет очередным ударом, от которого я не сумею уберечь ее. Черт возьми, а может моя пушинка знала о своей свекрови, но тогда, думаю она бы мне сразу сказала об этом. Что за игра ведется в нашей гребанной жизни, и кем мы выступаем на этом поле? Вздыхаю. Как я устал от этой неразберихи. И вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, разделив ее с пушинкой, нам приходится разгребать этот стог сена, чтобы, наконец, найти иголку, которая портит всё.

— Лёня, — слышу сонный голос Оли, и двигаюсь в комнату. Моя жена потягивается, выгибая спинку, нежится, соблазняя меня. Тело мгновенно реагирует на нее сладкую и такую желанную. Я улыбаюсь, когда присаживаюсь рядом с ней. Оля обвивает руки вокруг моей шеи и смотрит в упор, практически не моргая. Ее взгляд, наконец, отдохнувший, и уже видны проблески искорок, которые были в дни нашего знакомства. — Ты чего такой хмурый? — задает вопрос, касаясь губами моей щеки, плавно обрушиваясь на край моих собственных. Заигрывает. Я прижимаю пушинку к себе; частично мой разум до сих пор не свыкся с мыслью, что жена рядом.

— Сейчас моя мать приедет к нам, — обрушиваю на Олю новость, а сам слежу за ее реакцией. Она замирает в моих руках, начиная чуть дрожать. Обеспокоенная, она соскочила с кровати. Нагая, разгоряченная, подхватывает махровый халат и надевает его, завязывая пояс. Каждое ее движение со стороны выглядело легким, но ураган бушующих чувств по-прежнему сбивал пушинку с курса. Я встал и протянул руку, безмолвно прося жену подойти ко мне. Оля разволновалась. Лихорадочно сжимала руки, а потом проводила ладонями по талии. Видимо нервное напряжение вылилось в потливость и раздраженность. Сам ступаю на пару шагов и беру в объятия любимую. Покачиваю, совсем легонько, будто мы очутились в море и волны теперь убаюкивают нас двоих.

— Мне страшно, — признается, приподнимая голову, чтобы взглянуть мне в глаза. Да, пушинка запаниковала, но она не боится встречи, напротив, это волнение связано с тем, что она возвращается к нормальной жизни. Только вот нормальной эту жизнь пока тяжело назвать.

— Не волнуйся. Я теперь рядом. — Целую жену, передавая свое спокойствие, которого на самом деле вовсе нет.

— Она знает, что ты меня нашел? — обеспокоенно задает вопрос, прижимая к себе еще крепче.

— Да, знает, — не узнаю свой голос, который отчего стал таким холодным. Оля это чувствует, потому отстраняется.

— Что такое? — хмурит брови. Я выдерживаю паузу, подбирая подходящие слова. Что мне сказать жене? Почему моя мать вдруг велит держать пушинку вдали ото всех, и не говорить никому, что она жива и невредима.

— Кто тебя привез в клинику к Власову, ты помнишь? — использую момент и попытку хоть что-нибудь узнать. Как будто так я буду подготовленным ко встрече с матерью. Оля отрицательно качает головой, убирая локон за ухо.

— Не помню. Все было, как в тумане, — шумно сглатывает, пряча от меня свои глаза. Но я касаюсь ее лица и направляю его так, чтобы она подняла на меня свои глаза. Оля едва сдерживает слезы, но ей удается не расплакаться. Моя девочка сильная духом, и я преклоняюсь перед ней, потому что сам слаб. Я не смог устоять перед женским телом, и соблазнившись легкостью, отдался Диане. Теперь я ненавижу себя больше, чем прежде. И если раньше отголоски моего разума пытались сопоставить все возможные факты, почему я поддался на провокации, то теперь ясно одно: я просто перестал надеяться вновь увидеть Олю. Я проиграл битву самому себе. Конечно, не без помощи напарницы, иначе кто знает, что было бы, если бы Диана не воспользовалась моментом.

— Не вспоминай те дни, — умоляюще прошу ее, понимая, как тяжело ей вновь переигрывать в голове все те жуткие воспоминания. Она улыбается, нежно прикасаясь к моей груди.

— С бородой так не привычно тебя видеть, — гладит по щеке ладонью. Я тоже улыбаюсь, наслаждаясь ее касаниями.

— Сам никогда не предполагал, что стану с ней ходить, — отшучиваюсь. — Если тебе не комфортно, я могу сбрить ее, — но Оля мотает головой.

— Мне ты нравишься таким даже больше, — обрушивается на губы, и время будто снова останавливается вокруг нас. Затем отстраняется, облизывая губки. — Но, если ты ее сбреешь, я буду рада. — Подмигивает. Начинаю узнавать мою пушинку, которая умело могла манипулировать мной.

— Хорошо, — широко улыбаюсь, затем подхватываю Олю на руки, и укладываю в постель. Пушинка со смехом вновь завладевает мной; мое сердце пропускает эхо ее голоса, отдаваясь глубокими ударами в груди. Мы снова предаемся любви, наверстывая упущенное.

Все хорошее, что человек пытается сохранить, легко перечеркнуть одним лишь словом. Мама стояла, будто вкопанная в землю, когда Оля метнулась в ее объятия. Обе женщины расплакались, не уступая друг другу. Впервые, я увидел, как Зоя Степановна долго не могла прийти в себя.

— Девочка моя, — она гладит Олю, ощупывает, словно не верит, что девушка стоит перед ней наяву. Голос мамы срывается, и я боюсь прервать то мгновение, которое витает вокруг них двоих. — Прости, дорогая, что я не приходила к тебе в клинику по возвращении, — мама испускает нервный всхлип, затем промачивает салфеткой глаза. — Я не могла, иначе все пошло бы не по плану. Каролина бы догадалась… — Оля кивает головой, будто поняла, о чем идет речь.

— Что за план? — все-таки вклиниваюсь в разговор, скрестив руки на груди от переизбытка напряжения.

— Давайте пройдем в зал, Лёнь, — неловко улыбается, прося о кратковременной отсрочке перед излитием души.

— Конечно, — Оля по-хозяйски провожает свою свекровь. Моя доверчивая пушинка не подозревает, как жесток этот мир, хотя на собственной шкуре ощутила предательство матери. Каролина, судя по всему, в бегах. Раз даже Авраам не знает, где его жена.

Мама присела на диван, сжимая руки в кулаки. Я видел ее внутреннюю борьбу, с которой ей так тяжело соревноваться. Моя пушинка тем временем ушла на кухню готовить завтрак, который мы пропустили, нежась в объятиях друг друга. Зоя Степановна избегала моего взгляда. Смотрела куда угодно, только не на меня.

— Как давно ты была в курсе? — прерываю вопросом гнетущую тишину пространства. Я сижу напротив матери, слежу за каждым движением, с подозрением принимаю ее эмоции и чувства. Это глупо, конечно, но отчего-то моя душа сопротивляется довериться родному человеку, которому я всегда безоговорочно верил.

— Лёня, — мама все же глядит на меня, выражая глубокое сожаление. От этого факта, ощущаю неловкость, потому меняю позу, положив ногу на ногу. Сейчас сражаются наши умы, анализируя каждый вздох, ведь это словно битва, в которой мы сопротивляемся друг другу. Мама поджимает губы, и задрожал ее подбородок от приближающегося всхлипа. Еще никогда не видел, чтобы мама так быстро сдавалась, и я почувствовал свою вину, потому что сделал поспешные выводы в ее участии. — Прошу, не закрывайся от меня, — взмолилась, все же проронив слезу. Она тут же утирает салфеткой щеку. А я остаюсь неподвижным.

— Значит, твой звонок тогда, в Америку, был не спроста, — начинаю с самого главного. — Все это время ты ждала подходящего момента? — чуть повышаю тон голоса. Она молчит. — Почему? — подаюсь немного вперёд, положив локти на коленки. — Почему ты скрывала от меня, что нашла Олю и смогла вызволить без моей помощи?

— Кто знает, как бы ты поступил тогда на горячую голову, — сокрушает с первых слов очевидной правдой. Мама ссутулилась, опустив свои глаза на руки. Она вся дрожит, и мне становится не по себе, что теперь мы будто стали чужими. — Я не могла подвергнуть опасности ни тебя, ни Олю. Могло произойти что угодно, Лёнь. Я бы не простила себе, если одному из вас причинили боль, или еще чего, — виновато поднимает взгляд на меня, донося безмолвно смысл сказанного.

— Черт! — соскакиваю с кресла, и упираю руки в бока. Я закрыл глаза, стараясь обуздать в себе злость, смешанную с отчаянием. Старался понять свою мать трезвым умом. Как бы я сам поступил, будь бы на ее месте. Мама вздрогнула, затем встала. Положив свои теплые ладони мне на плечи, она буквально встряхивает меня, приводя в чувства.

— Леонид! — воскликнула мама. — Пойми, я не могла рисковать вами двумя. Если бы мой план рухнул только потому, что я позволила бы тебе принимать участие, я бы тогда не простила ни себя, ни тебя.

— Мама, но это нечестно по отношению ко мне, — поднимаю голову, упираясь взглядом в ее синие глаза. — Я… — срываюсь.

— Нечестно, да, — соглашается со мной. — А кто сказал, что вся наша жизнь проходит в исключительной честности? — хмурится. — Думаешь, честно, когда я вижу, как ваш отец издевается надо мной? Честно ли, что я терплю его, потому что не могу отпустить своим сердцем Островского, — голос мамы надрывается. — Все заблуждаются в честности, сынок. Честно ли поступила Каролина с Олей. Она ее дочь — единственная, которая так похожа на мать, ее продолжение, ее гордость. Но так ли это?

— Нет, — одно короткое слово отрезвляет нас двоих. Оля стоит с подносом, на котором от ее дрожи дребезжит посуда. Я мигом оказываюсь возле нее, принимая из рук вещь. — Нет, нечестно, — кивает, соглашаясь с моем мамой.

— Прости, что мы начали без тебя, — извиняюсь перед женой.

— Ничего страшного. В любом случае половину правды я знаю, — искоса посматривает на меня, затем присаживается на мое место.

Комната погрузилась в тишину, но ее иногда прерывали звуки чаепития. Мы словно давали друг другу перевести дух, чтобы вновь приступить к самому сложному разговору, который когда-либо случался у меня. Оля ушла в себя. Видел ее хмурый взгляд, как она пыталась самостоятельно проанализировать сложившуюся ситуацию. Видел ее борьбу, словно она хотела что-то узнать, но никак не решалась произнести слова вслух. Вдруг бы они оказались сущей правдой, или грязной ложью. Не вытерпев жуткого напряжения, я поставил на столик свою полную чашку. Не притронулся из-за комка в горле, который застрял и теперь царапает мою глотку.

— Значит, Игорь Андреевич тоже причастен ко всему? — голос практически сухой, но я в упор смотрю на мать. Женщина кивает, отпивая пару глотков из своей чашки, затем тоже ставит ее на столик и собирается с духом, рассказать все, что произошло на самом деле. Оля по-прежнему в своих мыслях. И, чтобы привлечь ее внимание, я кладу на ее бедро свою руку, и моя пушинка, дернувшись, оборачивается.

— Ох, простите, — извиняется, получая от нас с мамой улыбки в ответ. Ничто теперь не заставит меня оставить любимую один на один с проблемами — только вместе. — Мне в лечебнице помогали врач и два санитара, полагаю, вами подосланные, — Оля обрела в голосе твердость, мгновенно меняясь на наших глазах. Вся легкость в миг испарилась, и теперь передо мной настоящая волевая женщина. Кажется, в этот момент я даже взглянул на нее иначе, удивляясь силе, которую Оля обрела при ужасных обстоятельствах.

— Да, Власов знаком с тем врачом, но, Олечка, прежде всего спасибо той женщине. — Оля хмурится, не понимая, что мама имеет в виду, и Зоя Степановна решает уточнить: — Психиатр, которая осматривала тебя в первые недели твоего пребывания там.

Пушинка ахает, закрывая ладонями рот. Она вскакивает, взметнув руками. Пушинка никак не могла осознать, что та женщина все-таки поверила ей. — Я знала! Знала, что она видела во мне нормального человека. Все ее неудобные вопросы фиксировались на диктофон, и я думаю, в комнате стояла прослушка. Мама тщательно подготовилась, — на последнем предложении пушинка срывается. Сначала она замирает, и только собираюсь встать, Оля хватает вазу, которая стояла на тумбочке и метнула ею в стену. — А-а-а! — закричала, а эхом по квартире разнесся звук битого стекла. Я все-таки встал и обнял жену. Мама неловко опустила лицо вниз, пряча руки. Скрывает дрожь от нашего взгляда. Она всегда так делала, чтобы казаться сильной женщиной несмотря ни на что.

— Да, она поверила тебе, дорогая, — ласково произносит мама, вставая с дивана. Она подошла к нам двоим и положила руку на плечо Оле. Пушинка обернулась. — Но не сразу поняла, что тебе нужна помощь. Только спустя пару месяцев, господи, даже больше, решила поделиться со мной. Я боялась, что Каролина могла перевести тебя из-за того инцидента. Но, к счастью, этого не случилось.

— Мама мстила не только мне, но больше моему отцу. Так она однажды заявила: за искалеченную жизнь и сломанную карьеру. Она говорила, что он переломал ей ноги, когда была беременной мной. Но, — пушинка всхлипывает, — не могу я поверить в ее слова. Папа бы никогда не поднял руки на нее. Была ругань в доме, это знали все наши родные и близкие. Мама постоянно психовала, но, чтобы отец ее обидел физически… — моя жена отрицательно мотает головой.

— Дорогая, твоя мама психически не уравновешенная личность. Она больна, и ей нужна помощь, только этого никто не хочет понять, — говорит мама.

— Она хорошо держится, чтобы казаться нездоровой, — уточняю, чтобы внести более конкретнее значение. — Я замечал за ней вспышки, но даже сам не смог отличить приступ от вспыльчивости, — с сожалением проговариваю, вспоминая все наши беседы с тещей.

— Это еще не все, дети, — наконец, мама вернула себе спокойствие. И теперь перед нами с Олей стояла решительная духом женщина. — Островский, твой отец, любовник твоей матери, — мама думала, что шокирует нас этой новостью, но, когда увидела наши кивки, села на диван от удивления. — Вы уже в курсе, — подтверждает сама себе; глаза остекленели. Оля присела рядом со свекровью, а я на свое место.

— Я узнала в тот роковой вечер перед выступлением. Застала их в клубе. Вы тогда приехали днем ранее, и, видимо, они воспользовались моментом.

— Боже, — всхлипывает Зоя Степановна, закрыв лицо ладонями, она опускается на свои колени. Тело содрогается от тихого плача, я хотел было утешить маму, но Оля остановила меня взмахом руки. Она сама обняла ее, и что-то прошептала на ухо. Мама выпрямилась и вытерла заплаканные, красные глаза салфеткой. — Спасибо, дорогая, — благодарит за что-то пушинку, ласково поглаживая ее руку. — Знаю и ценю твою поддержку, даже в самый тяжелый момент для тебя самой.

— Отец знал, что Оля находится в психушке? — задаю вопрос в лоб, понимая, что мама намеренно оттягивает этот момент. Она побледнела и все этим сказала. Да, знал и возможно даже участвовал в похищении. — Сука! — до боли сжимаю кулаки, ударяя по столику. С этой минуты у меня нет отца. Я буквально озверел, затем соскочил, направляясь к выходу. Обе женщины ахнули и тоже поспешили остановить меня. Оля повисла у меня на шее, только бы я пришел в себя и не натворил поспешных дел.

— Лёня! — кричит она, а мама стоит чуть поодаль, сотрясаясь от испуга. Вся жизнь буквально рухнула у меня под ногами, а вокруг оказались сплошные предатели. Зная правду, утаивали, вселяли в мою размеренную жизнь хаос. Заставили мою жену пройти через череду испытаний. И кто знает, что стало фатальным для потери нашего малыша: мое предательство, или всех нас. — Лёня! — пушинка держит мое лицо в ладонях, ищет своими глазами мой затуманенный яростью взгляд. Внутри огонь полыхает, и судорогой сводит душу. — Родной, прошу тебя, остынь, — умоляет; ее руки дрожат, а на глазах выступили слезы. Я будто очнулся. Встряхнул головой, затем притянул в объятия жену. Только так сумел обуздать в себе порыв, как только ощутил тепло своей пушинки, почувствовал аромат ее кожи. Сколько времени прошло я не знаю, но ни Оля, ни мама не нарушали идиллию, боясь моего срыва вновь.

— Мама, — я обращаюсь к женщине, и она вздрогнула от моего сурового голоса, наверняка уже поняла, что я сейчас ей скажу. — С этого дня… Нет, — я приподнимаю голову с плеча любимой и в упор смотрю в глаза матери. — С этой минуты не проси меня ни о чем, что касается отца. Для него в моей жизни нет места. — Мама вздрогнула, словно получила пощечину от этих слов, но стойко приняла мою правду. Она согласно кивнула. — Где Марк? — тут же спрашиваю, намереваясь переговорить с братом. Отчего-то именно сейчас я хочу с ним переговорить, понять, имеет ли он хоть какое-то отношение к нашим проблемам.

— Он не причастен, — тут же отвечает мама, сбивая с мыслей. — Я разговарилава с ним сегодня, Лёня. — Мама переминается с ноги на ногу. Выпустив из объятий Олю, я подошел к ней, всматриваясь в встревоженные глаза. Женщина теребит руками, выдавая себя с лихвой.

— В чем дело? — я хмурюсь, ожидая очередной удар, и мама не заставляет себя ждать, нанося его ножом мне в грудь.

— Диана, — начинает она, и мы с Олей замерли. — Она его девушка, и, Лёнь, твоя напарница утверждает, что ждет от тебя ребенка. — Мама с опаской смотрит на пушинку, а затем на меня.

Моя пушинка закричала, падая на пол. Я не верил ни единому слову, которое могла произнести Диана, и уж тем более Марк. Значит, и братец в то же русло решил плюнуть. Твою мать!

— Оля, — я хватаю жену, удерживая в объятиях. Она плачет, так сильно, что кажется, не слышит ничего вокруг. Вырывается из моих рук, бьет по моей груди, и я принимаю все удары. — Это не правда! Диана ну никак не может быть беременной от меня, любимая, — в этом я могу быть уверен на все сто процентов. И, судя по всему, это очередной трюк этой гадюки, чтобы вновь завладеть мной. Ее соперничество с Олей было еще прежде, до похищения, но тогда она вела скрытую игру.

— Откуда такая уверенность?! — воскликнула она. — Скажи!

— Потому что я всегда предохранялся! — заорал, устал оправдываться. Оля замерла, видя моё собственное поражение. Она прекратила нападки, отдаляясь от меня.

— Хорошо, я верю, — твердо произносит, но продолжает держать дистанцию. — Ты не утаил от меня своей связи, и сейчас не желаешь все скрывать, но… — голос срывается, и она с болью произносит: — а вдруг?

— Нет. И я заставлю эту суку признаться. — Оля лишь вздыхает, обнимая саму себя. Черт возьми, только обретя связь с женой, я тут же ее теряю. Все время упускаю то, что кто-то намеренно причиняет мне боль. Моя пушинка оставила меня с матерью наедине. Она закрылась в ванной, и на мои просьбы отпереть хотя бы замок, проигнорировала. Зоя Степановна сидела на диване, ожидая меня для дальнейшего разговора.

— Оставь ее, сынок.

— Зачем ты сказала все это сейчас, — рухнул на кресло, зарываясь руками в волосы. Натягивая так сильно, что слезы от боли проступают. — Мама, Оля потеряла нашего малыша перед выступлением, — теперь я обрушиваю на бедную женщину правду, и мама испускает тоскливый вздох, — а теперь, какая-то сука утверждает, что носит под сердцем от меня ребенка. Марк сказал какой у нее срок?

— Нет, но попросил просто передать тебе об этом. Лёнь, я могла утаить, но лучше, что Оля узнала об этом сейчас, чем эта дрянь заявилась бы в один прекрасный день, — голос мамы охрип.

— Блядь, но не при ней же! — впервые ругнулся перед матерью матом, с укором получая ее взгляд. — Прости, но, мам, не нужно было. Один за одним ударом, даже мне тяжело перенести все это.

— Даже если все окажется правдой, она бы всплыла, — настаивает, и я соглашаюсь.

— Но это не правда, и я уверен в этом. Что-то здесь не чисто. — Встаю и принимаюсь расхаживать, обдумывая следующие действия. — Ты говоришь, что Каролина не клюнула на твою наживку, — мама кивком дает понять, что я прав. — А что было-то наживкой?

— Клуб твоего отца, — пряча глаза от меня, признается мама.

— Не понял? — я остановился.

— Все очень просто, Лёнь, — Зоя Степановна встала, приглаживая ладонями юбку. — Этот бордель пора прикрыть, и Авраам с нами тоже заодно, — только собираюсь сказать хоть слово, но мама останавливает меня: — Нет он не знает об Оле. Никто кроме тебя и Власова, и части персонала. Но это я сказала ему, где сейчас ошивается Каролина. Как только эта сука узнала, что Авраам собрался с визитом, мгновенно скрылась. Теперь даже не знаю, что предпринять, чтобы выкурить ее и вновь поймать.

— Ты так хорошо осведомлена жизнью отца, и продолжаешь любить его, — подчеркиваю значимость отца для матери, и она отворачивается от меня. Подходит к окну и всматривается вдаль. Повисла вновь тишина. Я переступаю осколки разбитой вазы и тоже встаю рядом с ней. Хочу обнять, но не могу. Теперь все будет иначе, и мы точно отдалимся. У каждого из нас свои раны, которые причиняют еще больше боли друг другу.

— Осведомлена не только его жизнью, но и всем чем он занимался до вашего с Марком рождения и после. Я его жена, Лёнь, — мама кидает взгляд полный боли, но тут же умело маскирует, надевая повседневную маску.

— Зачем ты продолжаешь мучить себя? — поворачиваюсь полу-боком, вглядываясь в ее осунувшийся профиль.

— Не знаю, — тихо отвечает. Потом решительно кивает и глядит в упор: — Все, что ты задумал, воплощай. Я не стану препятствовать. Но, прошу только об одном, не превращайся в него. Потому что Марк уже стал таким. — С этими словами она оставляет меня одного. Что я задумал? Как мама может судить об этом, когда во мне теперь кипит кровь и жажда мести. Как будто теперь достаточно взмаха красной тряпки, и я рвану наносить вендетту. Но, видимо, Зоя Степановна хорошо знала своего сына, потому что я позвонил Ирине Власовой и сообщил об Оле. Спустя пару часов девушка с ошарашенным видом влетела в квартиру.

— Ты не шутишь? — встревожена, а глаза на мокром месте. С тех пор, как мама оставила меня, пушинка не выходила. И я терялся в догадках, как теперь выбираться из темени, которую Диана напустила в мою жизнь. В прихожей я нашел письмо, предназначавшееся для Максима; мама намеренно оставила его, будто подсказала о дальнейших действиях. И план созрел сам собой: раз отец настаивает принять клуб в мое право владения, значит он получит это. А Авраам… у меня к нему тоже назрели множественные вопросы.

— Не шучу, — киваю в сторону комнаты. — Присмотри за ней, Ир. И прошу, не сообщай никому, даже Стёпке. — Предупреждаю, сощурив глаза. Ирина залилась краской, но тут же приняла боевую позицию.

— Не волнуйся, Лёнь. Я закроюсь на все замки и не позволю Оле сбежать. — Ирина с полуслова поняла мое опасение. Я поблагодарил девушку, затем еще раз взглянул на закрытую дверь, ожидая, что пушинка все же слышала наш разговор, как с мамой, так и с Ириной. Но она не вышла. С болью в груди, я все же оставил девушек одних, потому что должен, наконец, положить всему конец.