Глава 11 · Пауза и взрыв

Следующие несколько дней в лаборатории были похожи на хождение по лезвию бритвы. Каждый наш шаг, каждый взгляд, каждое слово были просчитаны, отрепетированы до мелочей.

Мы делали вид, что ничего не произошло. Мы были профессором и аспиранткой.

Строгая дистанция — метр, не меньше. Взгляды — исключительно профессиональные, скользящие по рабочим бумагам, по микроскопам, по результатам экспериментов. Слова — сухие, лишенные всякого подтекста, как отчёт о проделанной работе.

Но воздух между нами искрился и трещал, как перед грозой, ощутимое, электрическое напряжение витало в каждом уголке лаборатории.

Он контролировал себя с пугающей, почти мазохистской точностью. Его лицо оставалось непроницаемым, но его тело выдавало его с головой. Я всё замечала и не знала, как мне на это реагировать.

Я видела, как он сжимает кулаки, когда я проходила мимо, костяшки белели от напряжения, словно он пытался удержать в себе бурю. Как его тяжёлый, тёмный взгляд провожал меня по лаборатории, задерживаясь на секунду дольше допустимого. Как он отводил глаза, когда я намеренно ловила его взгляд, чтобы увидеть в них ту самую тьму из подсобки, ту дикую страсть, которую он так старательно прятал.

Алина, словно акула, учуявшая кровь, чувствовала это напряжение на расстоянии. Она вдруг стала всё чаще крутиться у нас в лаборатории, постоянно крутилась возле Вознесенского.

Сегодня она «случайно» столкнулась с ним у кофемашины, томно опершись о стену, играя роль соблазнительной женщины.

— Лев, нам нужно обсудить тот проект, — её голос был мёдом, обволакивающим и сладким, словно она говорила с любовником, а не с коллегой. — Помнишь, как мы тогда работали допоздна? В твоём кабинете. Ты тогда сказал, что мои методы… незаменимы.

Я стояла у своего стола, делая вид, что изучаю какие-то важные данные, но каждый нерв в моём теле был напряжен до предела. Я видела его спину, он стоял, выслушивая её, позволяя ей играть свою роль.

— Сейчас не время, Алина, — его ответ был ровным, но без привычной ледяной отточенности.

Он позволял ей это. Позволял ей стоять слишком близко, говорить на грани флирта, бросать на меня через его плечо торжествующие взгляды, словно говорила: «Видишь? Он мой».

Внутри вспыхнула злость, которую я попыталась подавить усилием воли. Получалось не очень хорошо. И я сжала челюсти сильнее.

— Всегда не время для старых друзей, — она фальшиво надулась, и её пальчик легонько ткнул его в грудь. Меня чуть не передёрнуло. — Неужто всё твоё внимание теперь поглотила… молодая поросль?

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел, оставив её с кривой, злорадной ухмылкой, а меня — с комом ревности и гнева, который встал в горле. Он не защитил меня. Не отсек её наглость на корню.

К вечеру мои нервы сдали. Я не могла больше выносить эту пытку молчанием, эти взгляды, эту ложь, эту игру в «ничего не было». Когда лаборатория опустела, и он задержался у своего компьютера, я подошла к нему, дрожа от ярости и обиды, от накатившей волны несправедливости.

— Удобно, правда? — мой голос прозвучал резко, срываясь, потому что слёзы уже стояли в глазах. — Объяснить всё биохимией и делать вид, что ничего не было? А с Алиной можно? С ней «старые друзья» — это не биохимия? Это другое, да?

Он медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были пусты.

— Вы забываетесь, Крылова. Это не ваше дело.

— Не моё дело? — засмеялась я, и смех вышел истеричным, надрывным. — А чьё? Когда она тыкает в вас пальцем и напоминает о ваших общих ночах на виду у всей лаборатории? Или вам нравится, когда за вами бегают две дуры сразу? Удобная позиция, профессор! Ни обязательств, ни ответственности, одни инстинкты!

Он встал. Медленно, словно хищник, которого вынудили покинуть засаду. Его лицо стало каменным, непроницаемым.

— Вы ничего не понимаете.

— Я понимаю, что вы лжец! — выкрикнула я, делая шаг назад, но он уже наступал, загоняя меня в угол между шкафом и стеной. — Вы… вы говорите «биохимия», но смотрите на меня так, будто хотите сожрать! Вы говорите «ничего личного», но…

Он не дал договорить. Его руки впились в мои плечи, пришпилив к стене, лишая возможности сбежать. Его горячее тело вплотную прижалось ко мне, и у меня перехватило дыхание. И в его глазах, наконец, рухнула вся эта бутафорская стена. Там была только ярость. И голод.

— Заткнись, — прошипел он, и его губы грубо налетели на мои, заставляя мой мир перевернуться.

В этом поцелуе была вся его злость, всё его долгое, мучительное сдерживание, которое он так тщательно отрицал, упаковывая её в оболочку холодной логики. Он кусал мои губы, не давая мне ни вздохнуть, ни подумать, его язык был завоевателем, безжалостно исследующим, присваивающим.

Его руки сминали мою одежду, ласкали через халат, сжимая грудь и стискивая вершинки прямо сквозь ткань. И я отвечала ему с той же дикостью, переходя границы дозволенного, кусая его в ответ, царапая ногтями его шею, впиваясь в его волосы.

Это была битва, где не было победителей и побежденных, где не было правил и границ. Был только огонь. Всепоглощающий, испепеляющий огонь.

Он оторвался, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а взгляд метнулся резко вправо, там, где был вход в лабораторию. Словно он почувствовал чужое присутствие. Я обернулась. В дверях стояла Алина. Бледная, как полотно, с глазами, полными шока, недоверия и жгучей, нескрываемой ненависти. Она видела всё.

Вознесенский посмотрел на неё, потом на меня. И снова прижался губами к моим, но теперь это был уже не яростный порыв, а демонстративный, показательный жест. Словно он показывал Алине, что она его больше не интересует. Что теперь я его новый эксперимент, новый проект.

Потом он просто подхватил меня на руки, даже не спрашивая моего согласия, и понес в свой кабинет. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая нас от всего мира.

Вознесенский рывком столкнул со стола бумаги, и они полетели на пол, создавая в его упорядоченном идеальном мире хаос, который царил сейчас в нас обоих. Он обхватил меня за талию и усадил на холодное, твёрдое дерево. Затем жёстко раздвинул мои ноги в стороны и встал вплотную ко мне.

Всем своим существом я почувствовала, как сильно он возбуждён, его напряжение передавалось мне. В полумраке помещения наши взгляды столкнулись, и он снова потянулся к моим губам, но я отвернулась, упираясь ладонями в его грудь.

— Ничего не выйдет, профессор, — прошипела я, пытаясь выдать за презрение дрожь, которая пробежала по спине от его близости. Я добавила мстительно: — Моя биохимия сегодня спит. Видимо, не хватает катализатора в виде кризиса и запаха гари.

Его губы тронула улыбка — без единой капли веселья, лишь холодное, хищное удовольствие. Он почувствовал мою фальшь, но вступил в игру.

— Не переживай, Крылова, сейчас мы это исправим, — хрипло отозвался он. Его руки скользнули с моей талии на бёдра, большие пальцы принялись выписывать медленные, развратные круги на внутренней стороне. — Я как раз специалист по стимуляции спящих систем.

— Ваши методы неэтичны, — я попыталась оттолкнуть его, но мои руки предательски ослабли, впиваясь в ткань его рубашки.

— А твои показатели — лгут, — парировал он, низко наклонившись к моей шее. Его дыхание обожгло кожу. — Учащенный пульс. Повышенная проводимость. Все признаки возбуждения. Наука, Лена, — он ловко расстегнул пуговицу на моей блузке и прикоснулся губами к ключице, — она беспристрастна.

Я зажмурилась, пытаясь сопротивляться накатывающей волне желания. Его пальцы добрались до резинки моих трусиков и медленно, мучительно медленно стали стягивать их вниз.

— Остановись, — прошептала я, но это прозвучало жалко.

— Ты уверена? — он замер, его губы были в сантиметре от моих. — Это приказ аспирантки профессору? Или просьба женщины, которая знает, что кончит, едва я к ней прикоснусь?

Его грубые, правдивые слова добили меня. Вся моя злость, вся обида растворились в одном лишь жгучем, унизительном желании. Я перестала сопротивляться. Мои руки сами потянулись к его голове, впились в волосы и притянули его губы к своим.

Это была капитуляция. И он это почувствовал.

Его прикосновения были жёсткими, почти болезненными, они не ласкали, а помечали, оставляя на коже горячие следы. Каждый укус, каждый синяк, который он оставлял на мне, был посланием, которое пронзало меня до самых костей: «Моё. Ты моя».

Он стянул с меня халат и потянулся к блузке, а я уже дрожащими руками расстёгивала его пуговицы на рубашке. У нас будто у обоих сорвало все тормоза. Мы желали друг друга так, что не оставалось сомнений в этой чёртовой биохимии.

На мне осталась только юбка, которая перекрутилась так, что теперь невозможно было найти молнию. Вознесенский был в брюках, без рубашки. Я провела пальцем по его спортивному телу.

Мой взгляд невольно притянулся к кубикам пресса, к дорожке волос, что уходила вниз. Дыхание перехватило от картинки. Он был… слишком сексуальным. Таким горячим, таким желанным, что мой мозг отключился окончательно.

— Говоришь, я хочу тебя сожрать, Крылова? Так и есть, — прорычал он, заглядывая мне в глаза.

И я увидела. В его глазах горел тот самый огонёк, что был в подсобке. Он снова был тем жарким, страстным любовником, а не холодным профессором со своей каменной маской. И у меня не осталось ни одного аргумента против.

Он подтянул меня к себе ближе за бёдра и вошел в меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а мир закружился перед глазами. Я выгнулась ему навстречу, и с груди вырвался долгий, предательский стон. Мои пальцы вцепились в его плечи.

— Каждый день хочу тебя… Хочу, Крылова.

Это признание, вырвавшееся у него сквозь стиснутые зубы, было слаще любой ласки. Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли той холодной «биохимии». Только огонь.

Он двигался с неистовой, яростной силой, будто хотел стереть в порошок и мои упреки, и свою собственную слабость. Но теперь я не сопротивлялась. Я принимала его. Всю его ярость, всю его страсть. Мои ноги обвились вокруг его бёдер, подтягивая его глубже, и я услышала его низкий стон, услышала, как он теряет последние остатки контроля.

— Скажи, чья ты? — прошипел он, ускоряясь и входя ещё глубже, заставляя меня кричать. — Чья, Лена?

Я молчала, сжимая зубы, глотая стоны, которые рвались из груди. Он двигался резче, глубже, доводя меня до исступления, до грани, до точки невозврата.

— Скажи! Чья ты, чёрт возьми⁈

Его толчки становились ещё жёстче, ещё грубее. И я дрожала, чувствуя, как волна оргазма подходит, как вся моя выдержка трещит по швам. И я сорвалась.

— Твоя! — застонала я, впиваясь ногтями в его кожу.

Я взорвалась фейерверком, запульсировала и сжалась на нём. Вознесенский зарычал, и выбрался из меня, кажется, в последний момент. Его тёплое семя опалило внутреннюю часть бёдер.

Я обессиленно завалилась на стол и застыла. Почувствовала только, как он вытер меня чем-то и потом наклонился и обнял. Прижал к себе, молча, без каких-либо объяснений и слов.

Мы полулежали на столе среди разбросанных бумаг, ручек, книг, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Запах пота, секса и его одеколона заполнил комнату, смешавшись, стал моим собственным запахом.

Он поднялся первым. Медленно, с той же отстраненностью, что и раньше. Поправил брюки, пригладил волосы. Его лицо снова стало той самой невозмутимой, непроницаемой маской. Он посмотрел на меня, все ещё лежащую на столе, раздетую, дрожащую от пережитого.

— Ты принадлежишь мне, — произнес он коротко. Без страсти. Без нежности. Просто как факт, не оставляющий места для дискуссий или возражений.

И, не дав ни одного обещания, не бросив ни одного ласкового взгляда, он развернулся и вышел, оставив меня одну в разгромленном кабинете. С его словами, его запахом, который въелся в кожу и волосы, и полным, абсолютным отсутствием понимания, что будет дальше.