Глава 10 · Просто биохимия

В этот миг дверь кладовки с грохотом распахнулась, и нас буквально ослепил луч мощного фонаря.

— Кто тут⁈ — прогремел хриплый голос из коридора. — Всё в порядке?

В проёме, светя нам в лица своим дальнобойным фонарём, стоял техник из хозслужбы — здоровый мужик с круглым лицом и мутной улыбкой, которую не скроешь даже под светом аварийной лампы. Судя по глазам и фыркающему дыханию, он был уже хорошо навеселе. Легкий запах перегара чувствовался даже сквозь химию и пену в подсобке.

Похоже, сегодняшняя гроза всех застала врасплох не только с точки зрения электричества.

Он осветил фонарём полки, потом мои плечи, потом перевёл луч прямо в лицо Вознесенскому.

У меня внутри похолодело: а вдруг по нам что-то видно? По щекам хлынул жар стыда, дыхание я затаила и очень надеялась, что растрепанные волосы хоть немного скроют моё смущение.

Я инстинктивно замерла, прижимаясь к стенке и пытаясь хоть как-то прикрыть свою взъерошенность. Щёки горели, ноги дрожали, юбка перекошена… классика жанра. В голове только одна мысль: хоть бы не видно было моё выражение лица. Или хотя бы шеи, которую только что целовал профессор.

Вознесенский стоял совершенно спокойный. Даже слишком. Будто минутой раньше и не овладевал мной жадно, как дикий изголодавшийся зверь.

— О, Лев Романович! — разглядев его, техник заулыбался ещё шире. — Вот это да, я-то думал тут кто-то в панике, а вы… А чего у вас такие рожи перепуганные? Ну-ка, ну-ка… Я, между прочим, слышал хрипы, стоны и как стол тут стучал о стену! — и он хитро подмигнул. — Это вы там не ушиблись? Или, может, за мышью гонялись вдвоём?

Я чуть не прыснула вслух, нервно, на грани истерики. Если бы он зашёл на минуту раньше — его бы вообще парализовало от увиденного!

— Да уж, мышь тут, конечно, пробежала… — пробормотала я, стараясь не смотреть ни на техника, ни на профессора.

Мне показалось, что у него на скуле дёрнулась жилка, и неудивительно. Вознесенский ненавидел такие ситуации, когда нельзя контролировать ситуацию простым приказом заткнуться и отвалить. Всё-таки техник — это не его непосредственный подчиненный.

И всё же, как ни в чём не бывало, он выпрямился и коротко сказал с обычной холодностью:

— Всё в порядке. Дверь заклинило от удара, а банки с реактивами попадали, вот и пришлось немного… попыхтеть.

Техник, разглядывая нас, вдруг расплылся в лукаво-пьяной улыбке и подмигнул. Похоже, его очень не вовремя пробило на остроумие.

— Ха! — небрежно покачал он фонарём. — А то я уже было подумал на страсти какие-то африканские: там стоны прямо-таки как в кино для взрослых были… Я уж хотел пожарку звать, мало ли, вдруг вы тут всё взрываете или, пардон, друг друга жарите, ха-ха-ха! А оно вон как. Видать, стол тяжело передвигать-то было!

Я прижала руку к губам.

Знал бы этот техник, насколько близко к истине угадал… Боже, я никогда в жизни так не смущалась, но это было уже почти смешно, а не страшно.

Взгляд Воскресенского стал ледяным, губы сжались. Даже я почувствовала, как волна раздражения от него накрыла всё помещение, но нетрезвый и развеселившийся от собственных шуточек техник не замечал ровным счётом ничего.

Техник ничуть не смутился, наоборот, посмотрел на меня с ещё более широкой улыбкой.

— Ладно, ладно, вижу, целы все! — и тут же добавил, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — Просто, знаете, я с детства думал, что учёные в лаборатории тихие… а тут такие страсти кипят! Я бы за такие звуки премию выписывал, честное слово, хе-хе!

У профессора появилось очень красноречивое выражение лица: «Замолчи, или я тебя придушу прямо сейчас». Но техник только бодро помахал фонарём, озираясь по кладовке.

— Свет, говорят, скоро дадут, не переживайте, — продолжил он. — А пока фонарик-то вам не нужен? Или вы тут уже друг друга на ощупь нашли? Ха-ха!

Краснеть мне уже было дальше некуда, но я бы всё равно предпочла, чтобы мы остались без фонарика. Нечего меня рассматривать… такую взъерошенную. И пока я смущалась дальше, профессор почти взорвался. Казалось, он готов был прибить этого болтливого парня одним взглядом.

— Да что за балаган… — выдохнул он себе под нос и отчеканил: — Обойдемся без вашего фонаря.

До техника наконец дошло, что его пьяные шутки могут выйти ему боком.

— Ну ладно-ладно, я тут не мешаю… — он поднял обе руки и блеснул фонарём ему прямо в глаза, заставив зло прищуриться. — Главное, живы-здоровы. А то меня, знаете, за персонал прям сердце болит. Как за детей отвечаю! Не хватало ещё, чтобы у нас тут кто-нибудь в темноте натворил чего не того…

— Спасибо, — перебил его Вознесенский, и я почувствовала, как меня, всё ещё слегка оглушённую и не в себе, буквально вытаскивают из темноты, увлекая за собой властным жестом.

Мы шли по освещенному аварийным светом коридору, и каждый наш шаг отдавался в моих висках пульсирующим гулом, вторил стуку крови.

Он — безупречный, холодный, лишь чуть более бледный, чем обычно, словно вся кровь отхлынула от лица, чтобы прилить куда-то ниже. Его белый халат был слегка помят, и эта маленькая деталь казалась кричащей, неприличной.

И я… с пылающими щеками, с растрёпанными волосами, в которых застряли пылинки из подсобки, с телом, которое всё ещё отчаянно помнило его внутри, судорожно сжималось в пустоте, и… без трусиков. Их отсутствие чувствовалось предательским, мокрым холодом между бёдер.

Он так не сказал ни слова, а мы уже дошли до лаборатории. Его шаги были ровными, слишком уж уверенными, будто он заставлял каждую мышцу подчиняться железной воле.

Войдя внутрь, Вознесенский прошёл прямо к раковине, включил ледяную воду, и она ударила по его рукам. Я смотрела, как струи омывают его длинные пальцы — те самые, что только что впивались в мои бёдра, находили во мне те точки, о которых я сама не знала. Он смывал с кожи мою влагу, мой запах, следы моего отчаяния и моего экстаза.

— Вам лучше идти домой, — бросил он через плечо.

Его взгляд был прикован к стекающей воде, будто в ней была заключена вся тайна мироздания, а на меня даже не смотрел. Его голос был безжизненным, механическим, как инструкция по технике безопасности, словно он читал её с листа, не вникая в смысл.

Это было хуже, чем крик. Хуже, чем гнев. Это была стена, возведенная между нами за секунду, стена из холодного стекла, непробиваемая и безжалостная. Стена, за которой мгновенно исчез тот дикий, неистовый мужчина, который только что… брал меня в подсобке. И вновь появился профессор Вознесенский. Отстранённый, логичный, погружённый в свои научные изыскания.

Я лишь кивнула, сглотнув ком жгучей горечи, и, шатаясь, словно после долгой болезни, поплелась к раздевалке. Каждая мышца ныла, между бёдер сладко и предательски пульсировало, напоминая о его грубом вторжении, о той боли, что так быстро переплавилась в ослепительное наслаждение.

Я смотрела на своё отражение в зеркале — раскрасневшееся, с явным, алым синяком на шее. Его клеймо. Его метка. Кто эта женщина с глазами, полными возбуждения и стыда? Распутная, потерянная… в помятой блузке…

Что это было? Ошибка? Мимолетный срыв? Или начало чего-то, чего я так боялась, но так отчаянно, так жаждала?

Стыд подступал, обжигая изнутри. Но сквозь него пробивалось другое — навязчивое, унизительное, животное желание, чтобы его руки снова сжали меня, чтобы его губы снова прижались к моим, чтобы боль и блаженство повторились. Чтобы стена между нами рухнула снова.

Когда я, собрав последние остатки сил, вышла в коридор, он уже ждал меня. Прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Не просто наблюдая. Выжидая. Он догнал меня за два шага, его пальцы — те самые, только что омытые — резко, почти болезненно обхватили мое запястье.

В его прикосновении не было ни капли той страсти, только холодная сталь.

— Завтра, — его голос был низким, властным и почти сердитым, словно он наказывал за непослушание. Он впился в меня взглядом, в котором не осталось и тени той тьмы, той страсти, что была в подсобке. Только лед и сталь, безжалостные и холодные. — Продолжим. В то же время.

Он сделал паузу, его пальцы сжали мою руку чуть сильнее, будто напоминая о своей силе, о своей власти.

— И выбросьте из головы романтический бред, Крылова, — тихо добавил он, и его глаза блеснули в полумраке аварийных огней. — То, что произошло, это не начало великой любви. Это химическая реакция. Взрыв адреналина и норадреналина на фоне стрессовой ситуации. Стыд и последующий выброс окситоцина, который вы ошибочно принимаете за привязанность. Всего лишь инстинкты. Биохимия. Ничего личного.

Он разжал хватку, развернулся и ушёл тем же твёрдым, безжалостным шагом, каким всегда ходил по своим владениям, оставляя за собой лишь холодный след. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, отчеканивая: «ни-че-го лич-но-го».

А я осталась стоять, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене, не в силах сдвинуться с места. Моё тело дрожало, но не от холода. Оно дрожало от его лжи, которую я слышала в каждом звуке его голоса. Он говорил о биохимии, но его хватка говорила о собственности. Он говорил «ничего личного», но его глаза, всего несколько минут назад, говорили что-то совсем иное.

И самое страшное было в том, что, несмотря на всю боль и унижение, я уже ждала завтра. Потому что «биохимия» оказалась сильнее разума. Сильнее страха. Сильнее меня.