Глава 9 · Вспышка

Секунда растянулась в вечность.

Его палец всё ещё лежал на моих губах, обжигая кожу. Адреналин страха, только что заставлявший сердце колотиться в панике, внезапно сменился звеняще-опасным электричеством возбуждения.

В полной темноте все чувства обострились до предела. Я слышала его учащенное дыхание, чувствовала, как напряжены мышцы его рук, держащих меня. Пахло дымом, его собственным мужским ароматом… и этот запах сводил меня с ума.

— Ты дрожишь, — его голос прорвался сквозь тишину, низкий и хриплый.

Это было не наблюдение ученого. Это был голос мужчины, который чувствует женщину.

Я не могла ответить. Горло перехватило. Вместо слов из меня вырвался сдавленный, почти истерический смешок. Смех отчаяния, напряжения и абсурдности ситуации: мы заперты в темноте, пахнет гарью, а он держит меня у стены.

— Вы меня сейчас так прижимаете… на случай, если я решу снова что-нибудь на вас пролить? — выдавила я, и голос мой задрожал.

Он не засмеялся. Наоборот, его тело стало ещё напряжённее. Его ладонь, лежавшая на моей талии, сжалась, впиваясь пальцами в ткань блузки.

Вознесенский вздохнул и отодвинулся. Нашарил позади себя ручку двери и дернул, но ничего не произошло. Мы были заперты. Что-то заклинило в замке в тот момент, когда дверь захлопнулась.

И я уже понимала, что вместе со сбоем в системе, вместе с этой закрытой дверью, сломается и кое-что ещё. Барьеры. И какой-то частью сознания мне этого даже хотелось.

Страшно, но… неотвратимо.

— Дверь заклинило, — процедил Вознесенский, снова поворачиваясь ко мне.

Его губы почти коснулись моего виска. Он больше не пытался отодвинуться. Его бедро уперлось в моё, и я почувствовала жесткое, недвусмысленное давление его взбугрившейся ширинки.

Профессор был возбужден.

Так же, как и я. Дико, иррационально, вопреки всему.

В этом безумном хаосе мы оба думали сейчас совершенно не о поломке. Мы мыслили просто и примитивно. Инстинкты брали вверх над разумом, но, наверное, можно было бы ещё это остановить…

— Поздравляю, профессор, — у меня дыхание перехватило, когда он слегка потёрся о меня, непроизвольно или намеренно. — Ваш эксперимент по изучению моих реакций в условиях экстремального стресса проходит блестяще. Это настоящий успех.

— Помолчи, Лена, — рыкнул он прямо в мои губы, и в его голосе не осталось ничего от холодного учёного. Только хриплая, животная страсть, от которой по моему телу побежали очередные предвкушающие мурашки. — Ты говоришь, чтобы не сойти с ума.

— А вы… вы что делаете? — выдохнула я, уже почти не владея собой.

Волна жара накатила изнутри, смывая остатки страха, оставляя только жгучую, влажную пустоту, которая требовала заполнения.

— Я пытаюсь… — он резко прижал меня всей тяжестью к стене, и его руки скользнули вниз, обхватывая мои бёдра, — … не сделать то, что сделал бы на моём месте любой другой мужчина. Но ты меня всё время провоцируешь, чертовка…

Он не закончил.

Мы стояли так несколько секунд — или минуту, или целую вечность, — а потом всё покатилось, как по наклонной.

В один миг Вознесенский резко притянул меня к себе, и его губы в темноте, вслепую, нашли мои — жадно, грубо, будто он боялся опоздать, упустить, дать мне шанс одуматься.

Это не было похоже на нормальный поцелуй. Это было выживание и взрыв. Словно где-то щёлкнул выключатель, и всё напряжение, копившееся неделями — взгляды, прикосновения, намеки, — вырвалось наружу в этом одном яростном, отчаянном движении.

Его губы были жесткими, требовательными, грубыми. Он не просто целовал, он покорял, завоевывал, пожирал. Голод плоти в чистом виде, подстегнутый инстинктом.

Я ответила ему с той же дикостью, задыхаясь в его руках.

Мои пальцы сжались на его рубашке, и тело выгнулось вперёд — то ли защищаясь, то ли сдаваясь. Его ладони скользили по моей спине, бёдрам, хватали, прижимали, не давая ни сантиметра свободы. Он целовал меня так, как будто хотел вырвать из меня всю боль, весь страх, всю прежнюю Лену, чтобы осталась только эта, настоящая, без остатка.

Разум отключился. Остались только чувства: вкус его кожи — соленый, с горьковатым привкусом кофе и опасности; запах его тела, смешанный с дымом; жёсткая ткань его халата под моими пальцами и твердая стена за спиной.

Он оторвался лишь на секунду — глухо рыча, дыша горячо и прерывисто.

— Я… не должен… — прохрипел он, но его руки уже задирали мою блузку, а сам он снова припал губами к моей шее и к ключице, прихватывая кожу зубами.

— Нельзя… профессор, — задыхаясь, прошептала я в ответ, срывая с него халат. Мои пальцы наткнулись на шрам на его шее, и он вздрогнул, прижимаясь к моей ладони.

Я почувствовала, как его рука уходит под блузку, грубо тянет меня за талию к себе, и чуть не заплакала от этой смеси боли и восторга.

Это была капитуляция. И освобождение.

Профессор снова поймал мои губы в поцелуе, но теперь в нём была не только случайная страсть, но и какое-то особое чувственное наслаждение запретным.

Внезапно он одним движением поднял меня на стол, что стоял впритык к стене, и я ахнула, ощутив, как дерево давит в бедро, а его ладони жадно сжимают мои колени, раздвигают их, обхватывают так, что не оставляют выбора.

В этот момент снаружи снова грохнул гром, и по стене прокатилась дрожь. Я чуть не упала со стола, но он держал крепко, не давая ни шанса выскользнуть. Его губы скользили по моей шее, груди, где только можно было дотянуться — через ткань, через застёжки, но так, что у меня внутри загорались звёзды.

Вознесенский поднял мне юбку и сдвинул трусики в сторону с такой ловкостью, что я не успела даже понять, что теперь действительно совсем беззащитна перед ним. Я сжималась, но он только грубее вжимал меня в себя, целовал, гладил, прокладывал себе путь.

Одна его рука все ещё держала мою талию, а другая скользнула под юбкой к внутренней стороне бедра. Кожа под его прикосновением вспыхнула.

Я издала стон, глубокий и предательски громкий в звенящей тишине подсобки.

— Тише, — прошептал он.

Но я уже ничего не могла поделать, я теряла связь с реальностью. Единственное, что я чувствовала: его тело, его руки, его губы. И моё тело вторило моим ощущениям, выдавая тихие, протяжные стоны.

Большим пальцем он уверенно нашел пульсирующую от возбуждения точку между моих ног, а другими двумя скользнул внутрь, болезненно и сладко надавливая на девственную преграду.

Я ахнула.

Моё тело выгнулось ему навстречу в немом призыве…

И тут снаружи, словно насмехаясь, раздался щелчок, и тусклый, желтоватый свет аварийной лампы в коридоре пробился сквозь щель под дверью.

Свет выхватил из тьмы его лицо — разгоряченное, с затемненными до черноты глазами, с губами, влажными от моего поцелуя.

Мы замерли, тяжело дыша, всё ещё сплетённые в объятиях, в одном шаге от точки невозврата.

Он смотрел на меня, а я на него. В наших глазах стоял голод. Его пальцы были во мне, и останавливать это безумие не хотелось. Не сейчас. Теперь уже было поздно.

— Ты девственница, — хрипло выдохнул он и снова надавил пальцами внутрь меня, заставив ахнуть.

Это был не вопрос, а утверждение.

Ничего не соображая от сладкой муки, я потянулась к его шраму на шее и прижалась туда носом. Чем окончательно снесла Вознесенскому крышу.

— Расслабься, — выдохнул он.

И бесцеремонно стянул мои трусики вниз.

Холодный профессор исчез, уступив место тому, кто скрывался под маской всё это время — хищнику, не привыкшему отказывать себе ни в чём.

— Не двигайся, — его голос прозвучал твёрдо и требовательно.

Он пригвоздил меня к столу своим весом, одной рукой сжимая моё запястье, другой расстегивая ширинку. Я слышала раскаты грома за стенами и его тяжелое, прерывистое дыхание у самого уха. Холод металлического стола подо мной резко контрастировал с моим внутренним пожаром.

Его рука ловко раздвинула мои колени пошире.

— Расслабься… — повторил он мне на ухо, — будет немного больно, но ты запомнишь это.

Вознесенский надавил между моих бёдер пугающе мощной головкой своего члена и начал медленно, но неотвратимо погружаться внутрь меня.

Каждый его толчок заставлял меня замирать и хвататься за его плечи, а воздух в лёгких обрывался до коротких, хриплых вздохов. Он не торопился, будто изучал каждую мою реакцию, давая телу привыкнуть, давая мне отдышаться и немного принять этот новый, резкий, ни на что не похожий жар и боль.

С каждым разом он расширял меня и погружался всё глубже и глубже. Не останавливался, пока не прорвал последний барьер… и я зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не закричать.

Боль и наслаждение сплелись в один клубок.

В этот момент окончательного проникновения он задержался внутри, крепко сжал мои бёдра и прижал к себе… и я почти заплакала от этой нестерпимой полноты. Он подождал, давая мне прийти в себя, но это была только пауза — для него и для меня.

Потом он начал двигаться быстрее, резче, каждым толчком всё глубже и увереннее. Я почувствовала, как его руки крепче легли мне на талию, как он начал тянуть меня навстречу себе, будто хотел растворить в себе полностью, оставить только эту жаркую, трясущуюся от наслаждения и боли оболочку.

Сначала мне казалось, что я не выдержу — слишком много, слишком остро, слишком жарко. Я хваталась за его плечи, за шрам на шее, стискивала зубы, чтобы не закричать, но с каждой секундой моё тело всё сильнее отзывалось на его темп, само просилось — глубже, сильнее, быстрее.

Он словно точно знал, какие углы и какая глубина доведут меня до исступления. Его пальцы коснулись чувствительного бугорка, и он принялся стимулировать его с такой же безжалостной эффективностью, с какой вел свои эксперименты.

Это не было лаской. Это было доказательством. Доказательством его власти над моим телом.

Дальше всё было как в бреду.

Я впервые чувствовала, что кто-то берёт меня целиком — не спрашивая, не извиняясь и не боясь навредить. Мне было страшно, но этот страх швырял меня в пучину, где я только и могла, что держаться за этого мужчину, потому что он один в этом мире казался настоящим, живым.

Вознесенский овладевал мной без остатка, и я вдруг ощутила иррационально острое дикое счастье осознания, что моим первым мужчиной стал именно он.

Тот самый гениальный, властный профессор, по которому сходили с ума все студентки и половина женщин универа, включая меня саму, как бы я ни пыталась это отрицать.

Я до сих пор не могла поверить, что это происходит, но он доказывал мне свою реальность каждую секунду, распирая меня изнутри глубокими и мощными толчками своего члена. Это было невероятное чувство — то, что мне досталось невозможное, запретное, жадно желанное. И я больше не могла ни прятаться, ни сопротивляться, ни сдерживать себя.

Я не помню, сколько длилось это безумие.

Я стонала, он рычал и продолжал двигаться во мне, ритмично и грубо, удерживая меня за бёдра так, что я едва не теряла сознание. Снова и снова тянул меня к себе, не давая отдышаться, пока внутри не лопнуло что‑то последнее — страх, стыд, остатки самоконтроля.

Я растворилась в его руках и больше не могла это контролировать.

Не было ничего, кроме его умелых пальцев, горячего тела, пряного запаха мужской кожи и далёкого эха грома. Из горла вырвался дикий, хриплый стон, и оргазм накрыл меня с внезапно острой силой, словно цунами.

Я зарылась лицом в его плечо, не стесняясь ни звуков, ни себя — впервые в жизни позволяя себе быть живой, грязной, желанной.

Вознесенский почувствовал мои судороги, услышал мой вопль, и его движения стали ещё резче, ещё глубже, ещё беспощаднее. С последним, сокрушительным толчком он вогнал меня чуть ли не в стену, стол жалобно скрипнул и ударился о бетон, и его собственное рычание потонуло в грохоте очередного раската грома.

Мы замерли, слипшиеся, мокрые, прерывисто дышащие в этой подсобке. В тишине, наступившей после грома, до нас донеслись крики из коридора, чьи-то торопливые шаги и настойчивый стук в какую-то дверь. Возможно, даже в нашу.

Но было уже поздно. Мы уже перешли за грань. Он все ещё был во мне, его тяжелое, горячее тело прижимало меня к холодному металлу. Я чувствовала его пульс, и он полностью совпадал с моим.

Вознесенский медленно выпрямился, и я перевела дух.

В тусклом свете, пробивавшемся из-под двери, его лицо было искажено гримасой чего-то первобытного: удовлетворения, обладания, триумфа.

Я смотрела на него, вся дрожа от пережитого, с влажными щеками, с телом, в котором всё горело. И не чувствовала ни стыда, ни сожаления. Только жар.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, смахивая каплю то ли пота, то ли слезы. Затем вышел из меня, спокойно заправил всё ещё наполовину возбужденный член в брюки и застегнулся.

Я беспомощно сползла со стола, едва стоя на дрожащих ногах, и судорожно поправила задранную юбку.

По ногам стекало горячее семя профессора, и я торопливо вытерла его следы найденной в кармане салфеткой, лихорадочно пытаясь вспомнить, безопасный ли у меня сейчас период для такого внезапного начала половой жизни. И с облегчением поняла, с этим всё в порядке. Хоть какое-то везение.

Трусиков нигде не было. Я огляделась в их поисках…

И с лёгким шоком увидела, как профессор засовывает их к себе в карман.