Глава 8 · Гроза

После вчерашней сцены с деканом и странного разговора с Вознесенским я так и не смогла полностью успокоиться. Думала, что за ночь всё уложится, но не тут-то было. Проснулась я такой разбитой, что хотелось заползти в тёплую ванну, а потом укутаться в одеяло и неделю не разговаривать ни с кем из мужиков вообще, а не идти в лабораторию.

Но мир, конечно, плевать хотел на мои внутренние проблемы.

Я пришла в универ, как на минное поле, и постоянно ловила себя на том, что оглядываюсь, не выглянет ли из-за угла декан. Да уж, приехали, что называется! Организм теперь реагирует на угрозу его приближения, как мышь на кошку.

С самого утра за окном бушевал ветер, небо слилось в один огромный тёмно-серый ком. Такое ощущение, будто сама погода решила устроить показательное выступление: «А ну-ка, девочка, выживешь или сломаешься?».

Во всём универе с утра мигал свет, а на каждом шагу все обсуждали одну и ту же новость — к вечеру обещали настоящий ураган, даже в новостях пугали массовыми отключениями. Потому-то и в лаборатории было неспокойно.

Вознесенский сегодня был особенно раздражённый. Его привычная уверенность превратилась в сдержанный гнев: опыты важные, техника шалит, гроза всё ближе. В итоге всеобщее напряжение можно было резать ножом.

— Долго, — бросил он при моем появлении, не оборачиваясь. — Быстрее за работу, нам ещё оборудование спасать.

Я кивнула и привычно юркнула к своему рабочему столу. Лаборатория была в боевом режиме: приборы гудели, лампы мигали, у многих на лице горел нервный румянец, а кто-то из младших лаборантов спорил с другим прямо в коридоре, будто это могло хоть что-то изменить.

Тяжелый взгляд профессора я ловила на себе чаще обычного. Каждый раз хотелось спрятаться куда-нибудь под стол, но вместо этого я старательно делала вид, что занята работой. Хотя внутри всё ещё продолжала пережёвывать вчерашние сцены и злиться на весь окружающий мир и себя в том числе.

За окном небо совсем помутнело.

Ни одного светлого пятна не осталось, сплошная сизая стена. Ветер хлопал форточкой, и каждый такой хлопок отзывался у меня под ложечкой тревожным импульсом. Всё внутри дрожало, словно организм заранее предчувствовал что-то такое, после чего «прежняя Лена» вряд ли сможет смотреть на собственное отражение так же спокойно, как раньше.

Внезапно дверь лаборатории приоткрылась, и на пороге возникла Алина с ноутбуком под мышкой и самоуверенным взглядом, в котором скользила ленивая насмешка.

— Елена, вас только что искал Сергей Петрович. Просил срочно подойти по поводу каких-то бумаг. Я могу здесь остаться, если надо, — проговорила она с таким видом, будто моё немедленное отправление к мерзкому декану уже вопрос решённый.

Вознесенский даже не посмотрел в её сторону, только чуть склонил голову и с холодным спокойствием произнёс:

— Дела декана нас не интересуют. Не отвлекайте моих сотрудников по пустякам, особенно во время работы. Здесь каждый занят делом. — Он бросил на меня короткий взгляд и уточнил: — Елена остаётся со мной. Мы заканчиваем калибровку, и мне нужен человек для страховки на случай аварии.

Алина явно не ожидала такого поворота.

Она выпрямилась, бросила на меня долгий оценивающий взгляд, наполненный то ли раздражением, то ли лёгкой обидой, но перечить не стала. Только губы едва заметно скривила.

— Как скажете, Лев Романович, — бросила она сухо и быстро вышла, оставив за собой шлейф парфюма и разочарования.

Я вдруг отчётливо поняла: Вознесенский только что без единой эмоции прикрыл меня от очередной неприятной встречи с деканом. Причём сделал это настолько естественно, будто и не думал иначе — будто моё место действительно рядом с ним, а не где-то там, наедине с липкой властью.

Пока я ещё осознавала случившееся, Вознесенский уже повернулся к остальным сотрудникам и негромко приказал:

— Все свободны до завтра. Буря только разгорается, всё равно работать в таком режиме невозможно.

Никто и возражать не стал — разбежались, как крысы с тонущего корабля с огромным воодушевлением, бросая на меня сочувственные взгляды. Да уж, меня и правда можно было только пожалеть. Дежурить в лаборатории на пару с раздраженным профессором — то еще испытание!

Мы остались вдвоём.

Гроза надвигалась быстро. Свет начал мигать всё чаще, датчики работали с перебоями, а напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Снаружи ветер уже буквально выл. Аж стекла дрожали, а по полу прыгали случайные отблески света от молний.

Вознесенский ушёл в серверную — проверять, чтобы не сгорело ничего из особо дорогого оборудования, — а я занялась датчиками. Сердце билось где-то в горле, руки всё никак не хотели переставать дрожать.

И как в воду глядела в своем нехорошем предчувствии.

БАХ!

В разгар очередной настройки всё вокруг тряхнуло, как от взрыва. Я едва не выронила датчик. Грохот был такой силы, что сердце провалилось куда-то в пятки. А через секунду лаборатория провалилась в абсолютно чёрную тишину.

Только я надеялась, что хоть где‑то мигнёт тусклый аварийный свет — как положено по регламенту, — но, конечно, фигушки. Всё, что могло не сработать, сегодня не сработало.

Аварийные лампы должны были автоматически зажечься вдоль коридоров и в каждой лаборатории, но гроза и этот чёртов удар молнии, похоже, сожгли не только внешнюю линию, но и часть внутренней проводки. Вот тебе и новая электрощитовая, вот тебе и хвалёная система безопасности. Всё, что должно было моргать приглушённо-зелёным «выход», — теперь просто молчало, а всё приборы дружно сдохли.

В коридоре кто-то принялся выкрикивать какие-то распоряжения. Почти сразу откуда-то потянуло гарью — очень резко, отчётливо, будто где-то начала тлеть изоляция или плавиться пластик, и у меня всё сжалось внутри.

Я на секунду даже ощутила желание выругаться вслух, но внутри было настолько тревожно, что язык еле ворочался. Без аварийного света мы оказались в такой глухой тьме, как будто нас заживо закопали — шаг в сторону, и уже не знаешь, где стена, а где шкаф.

Мало того, что темно, так ещё и пожаром попахивает!

В панике я принялась озираться, но тут рядом со мной вдруг возник Вознесенский. Он, кажется, тоже только что выбрался из серверной — весь горячий, напряжённый, — и сжимал моё запястье с такой силой, что я едва не ойкнула. Но именно это его движение меня немного отрезвило. Сидеть во тьме куда проще, когда рядом хоть кто-то, кто держит ситуацию под контролем.

— Простите… я ничего не вижу, — пробормотала я чуть хрипло, чувствуя себя на секунду совершенно беспомощной перед этим человеком, которому вообще-то не привыкла показывать свою уязвимость. — В здание… ударила молния?

— Поздравляю, вы наблюдаете катастрофу в прямом эфире, — гулко отозвался низкий голос Вознесенского над моим ухом в темноте. — Главное, не бегать вслепую. Всё остальное починим.

Я судорожно шарила по карманам, но, разумеется, телефон был в раздевалке. Да и даже если бы оказался при мне — всё равно толку бы не было. У нас в лаборатории на такие случаи строгий регламент: никакой самодеятельности, никаких личных телефонов и фонариков в темноте.

Во-первых, половину времени их заставляют оставлять в ящике на входе, чтобы не мешали и не создавали помеху для оборудования, особенно когда идут тонкие измерения. Во-вторых, даже если телефон вдруг оказался бы под рукой, включать подсветку категорически запрещено. Если в системе коротнуло, и в воздухе уже пахнет гарью — малейшая искра или электромагнитный фон могут устроить такой фейерверк, что мало не покажется. Да и вообще: во время экспериментов никакой личной электроники в лаборатории быть не должно — мало ли что, у нас тут не комната отдыха.

Профессор, конечно, всё это прекрасно знал. Именно поэтому, когда я судорожно попыталась что-то нащупать в кармане, он только раздражённо бросил:

— Не вздумайте искать телефон. Не хватало ещё, чтобы от него что-то загорелось.

— Угу… — кивнула я вслепую, ощущая себя идиоткой. — А если свет так и не включат?..

— Тогда по инструкции: берём аварийку из подсобки, — отчеканил он так, будто уже проводил такую процедуру сотню раз, — и не трогаем ни одну розетку. Остальное под мою ответственность.

Едва он это произнес, как за панелью что-то резко треснуло, и ещё сильнее запахло гарью. Вознесенский коротко выругался под нос и рявкнул:

— Живо в подсобку! Там фонарь и огнетушитель.

Я даже не пыталась возражать — просто семенила за ним вслепую.

Помещение было настолько тесное, что я в буквальном смысле оказалась прижатой спиной к какой-то полке, а Вознесенский нависал надо мной, шаря руками по стене в поисках фонаря или огнетушителя. Пространства не хватало катастрофически, наши плечи соприкасались, дыхание смешивалось. Да ещё и в коридоре кто-то с воплем пронёсся мимо, задев раскрытую дверь подсобки, и та захлопнулась.

Я аж подскочила с перепугу, задев полку головой.

— Блин!

И тут же услышала сверху зловещий скрип. В следующее мгновение что-то тяжёлое с грохотом понеслось вниз.

— А-а, осторожно! — вырвалось у меня, прежде чем я зажмурилась и вжалась в стену.

Вознесенский отреагировал на мой вскрик молниеносно: резко повернулся ко мне и пришпилил к стене, закрывая собой от летящего предмета.

Всё внутри дрожало: и от того, что только что за дверью промчался кто-то из лаборантов, хлопнув этой проклятой дверью, и от того, как, что-то тяжёлое со звоном и грохотом рухнуло с полки. Этот звук отдался в животе волной ужаса.

Я дёрнулась было, уже открывая рот для крика, но Вознесенский схватил меня за плечи — жёстко, почти грубо, а его ладони почему-то оказались у меня на перекошенном лице, держа его крепко и неожиданно нежно.

— Всё под контролем, не паникуй, — сказал он тихо. Его голос был низким и таким близким, что меня парализовало.

Я замерла, почти не дыша.

В абсолютной темноте его большой палец соскользнул по моему лицу от скулы к губам, на секунду задержался в уголке рта, будто проверяя, действительно ли я в порядке…

И мы оба замерли: я в ловушке его рук, а он — со своим пальцем на моих губах.