Глава 7 · Меж двух хищников

Я резко убрала руку, вся внутренне сжавшись от отвращения.

Это уже был не просто намёк, не тонкая игра подковёрных взглядов и полунамёков. Это было почти открытое, циничное предложение. Меня только что прямо, без малейшего смущения, — назвали «капиталом», которым надо грамотно распоряжаться. Как будто я не человек, а валюта или выгодный вклад, не аспирантка с мозгами, а просто новая игрушка, за которую можно поторговаться с конкурентом.

Боже, какой же он отвратительный!

В голове зазвенело, в ушах стучала кровь, а тело будто бы онемело от кончиков пальцев до подколенных сгибов. Хотелось вытереть ладони о халат, смыть липкое ощущение его взгляда, которое, казалось, въелось в кожу.

Орлов даже не пытался скрыть — он наслаждался каждой секундой моей неловкости. Примерял меня, как новую мебель для кабинета, как будто я не живая, а экспонат для демонстрации.

Интересно, у деканов есть свой корпоративный кодекс: «Щупай новеньких, пока они не уверены, что всё это просто дружелюбие?».

Я поднялась со стула так резко, что чуть не уронила его назад. Уши горели, а пальцы онемели. Всё внутри ходило ходуном. Даже кости, казалось, дрожали от возмущения. Я даже не сразу поняла, что делаю: рука сама сжалась в кулак, и только чудом я не ударила его по этой сальной лапе.

Но нужно было сделать лицо нейтральным, не показывая ни тени слабости. Не хватало ещё сцен на всю кафедру.

— Мне пора, Сергей Петрович. Рабочий день уже начался, — произнесла я максимально ровно, хотя голос всё равно чуть дрогнул на последнем слове.

Он даже не притворился удивлённым. Только кивнул видом самоуверенного старого хищника, который знает, что его добыча всё равно далеко не убежит.

— Конечно, конечно. Идите, Елена Алексеевна, — усмехнулся он, словно ничего не случилось. — И подумайте над моим предложением. Дверь моего кабинета для вас всегда открыта.

От этой фразы мне снова захотелось развернуться и врезать ему. Или хотя бы плюнуть под ноги. Но я только кивнула, сжав зубы до скрипа, и почти вылетела из кабинета.

В коридоре стало легче дышать, но не намного. Я буквально прижалась лопатками к холодной стене, закрыла глаза, стараясь дышать медленно, глубоко, чтобы вернуть контроль.

В груди металась злость, стыд, презрение и омерзение. Хотелось с себя кожу содрать, в прямом смысле. Как будто на меня не просто посмотрели, а облизали с ног до головы — медленно, со смаком, жирным вонючим языком.

Я выдохнула.

Всё, хватит. Вот это мерзкое унижение пусть останется в прошлом. Я ни за что не позволю собой командовать этому гадкому старикашке. Даже если придётся драться за каждое своё «нет».

Вот бы сейчас в душ! Лёд, хлорка, скраб до красных пятен… Всё, чтобы убрать ощущение этой сцены, стереть из памяти его «отеческую» улыбку, тяжёлое дыхание за спиной и навязчивый запах сигар. А главное — тот момент, когда его ладонь, якобы заботливая, задержалась у меня на груди.

Стыдно было и за себя, и за него, и за весь этот прогнивший институт с его правилами, где женщины по-прежнему остаются объектами для чьих-то амбиций и желаний. Я пришла сюда ради науки, ради экспериментов, ради возможностей, а мне по пути предлагают «перспективные проекты» за красивую улыбку и молчаливое согласие на раздвинутые ноги.

Внутри бурлила злость на себя за то, что не послала его сразу. Но что бы изменилось? Вот если бы был свидетель… хотя он таких свидетелей явно умеет не оставлять.

В какой-то момент я осознала, что почти бегу мимо лаборантских, аудитории, каких-то студентов… а по сути — мимо собственной растерянности.

Сколько ещё в этом университете таких, как я? Сколько ещё «благожелательных руководителей» мечтают прижать молоденькую аспирантку к стене и предложить ей «особые условия», чтобы просто-напросто удовлетворить свою похоть прямо на рабочем месте?

В исполнении сладострастного декана-старикашки эта картинка казалась более чем отталкивающей.

Я даже не заметила, как поднялась по лестнице на третий этаж. Уже почти дошла до нужной двери, как вдруг почувствовала, что кто-то стоит впереди. Чья-то тень легла на ступени, длинная и резкая.

Я подняла голову.

На площадке выше меня, на две ступеньки выше, стоял профессор Вознесенский. Белый халат, руки в карманах… а взгляд, которым он смотрел на меня был такой пронзительный, будто сканер включили. В нём не было ни тени приветливости, только холодное, сухое ожидание.

Он ждал чего-то, и я почувствовала, как внутри все эмоции мгновенно встали на тормоза — сначала споткнулись, а потом и вовсе затихли.

— Где вы были? — спросил он требовательно.

Я попыталась сглотнуть ком в горле, но он не прошёл. Ощущение липкого, мерзкого прикосновения декана всё ещё жило на коже, не давало вдохнуть. В этот момент мне показалось, что Вознесенский уже читает во мне всё — по глазам, по движению плеч, по неуверенности позы.

— У декана, — тихо выдавила я, едва не сорвавшись на шёпот.

Его брови чуть дрогнули. Движение, которое можно было бы и не заметить, если бы не напряжённая тишина вокруг.

— Вы были… наедине с ним? — уточнил он.

Я кивнула. На это ушла вся оставшаяся сила.

Между нами повисла такая плотная тишина, что даже шаги внизу стали слышны в два раза громче.

Вознесенский медленно спустился на одну ступеньку, сокращая между нами дистанцию почти до ничего. Я почувствовала его взгляд на себе — тяжелый, неотрывный, какой-то слишком личный. В нём было нечто опасное, холодное, и в то же время — что-то тревожно-предупреждающее.

— Больше не ходите туда одна, — произнес он наконец. Его голос был всё тем же холодным, но в нём прозвучала такая сталь, что я аж дернулась от неожиданности.

Сознание встрепенулось. Что же это значит? Неужели он догадался, что хотел от меня Орлов? Неужели уже были подобные прецеденты с другими аспирантками? Может, это не первый раз?

А может быть, Вознесенский просто не хочет терять очередную подопечную ради принципиальности и приличий? Беспокоится за свою репутацию, за свой проект, за свой порядок в лаборатории?

Или… просто переживает за меня?..

Да нет же, глупость какая-то. Разве что боится, что меня переманит его враг на свою сторону. Вряд ли он способен на заботу о ком-то, кроме своих исследований…

После паузы, которая казалась вечностью, Вознесенский вдруг резко шагнул вниз на ещё одну ступень, сокращая между нами расстояние до опасной черты. Его лицо оказалось совсем близко. Я даже почувствовала тёплый выдох на своей щеке, и по коже побежали мурашки. В глазах его вспыхнул тёмный огонь, который я замечала раньше только на грани его терпения — смесь раздражения и сдерживаемого интереса.

Он склонился ко мне ближе, настолько, что я на миг задержала дыхание, а потом почти физически ощутила вибрацию его голоса у себя внутри:

— Или ходите. Но потом… рассказывайте мне всё.

Его рука легла на перила лестницы буквально рядом с моей, захватив пространство. Взгляд не отпускал моего, и в нём читалась проверка: соврёшь ли, утаишь ли? И в то же время был какой-то дерзкий вызов, как будто он заранее уверен — мне есть что скрывать, и это ему особенно интересно.

На красивых жестких губах мелькнула едва заметная усмешка — не дружелюбная, а хищная, собственническая. Голос стал тише, почти интимным, но за этим шелестом сквозила угроза:

— Я не люблю, когда мои сотрудники играют на два фронта, Елена. И ещё меньше люблю, когда мне не докладывают о важных встречах.

Он задержал взгляд на моём лице чуть дольше, чем позволяла бы просто забота. Всё его тело — язык движений, наклон, расстановка рук, — так и нашептывали мне вкрадчиво: «Ты на моей территории. Я не позволю никому играть с тобой, кроме меня самого…».

Эта смесь контроля, ревности и глубинного интереса повисла между нами, как статическое электричество. Я не могла сделать ни шага назад — Вознесенский попросту не давал ни сантиметра пространства. И как бы ни хотелось возразить, голос пропал где-то в глубине горла. Потому что мне вдруг показалось, что он больше не смотрел на меня как на ассистентку.

Это был взгляд хищника, у которого забирают кусок мяса.

Я не успела даже удивиться, как он уже развернулся и пошел вверх по лестнице, не оглядываясь. Его белый халат отбрасывал на стены резкую тень. Он оставил после себя запах озона после грозы и безраздельной, всепоглощающей власти.

А я осталась стоять посреди лестницы, чувствуя себя парализованной его заявлением.

В груди всё кипело от недавнего унижения, а теперь ещё и от леденящей тревоги. Потому что я вдруг остро осознала, что стою ровно по центру поля между двумя хищниками. И оба считают, что я их потенциальная добыча.

Вот только один действует мерзко, липко и грязно, а второй — утончённо и с опасно обольщающей психологической игрой.