Глава 16 · Война за доверие

Прошла неделя после того, как Лев Романович наглядно продемонстрировал, чей «стимул» теперь доминирует в моей нейронной сети. Только вот с мёртвой точки наши отношения при это не сдвинулись. Никаких больше экспериментов, никакого интима. Лишь оглушающая рабочая обстановка.

Хотя определённые подвижки были. Вознесенский стал… чуть менее холодным. Его взгляд, задерживаясь на мне, терял ледяные осколки, но я всё ещё не могла понять правила этой игры.

Я была его, но что это значило? Ни ласки, ни объяснений, только приказы и эта всепоглощающая, разрушающая все табу страсть, которую мы теперь тщательно хоронили под горами бумаг и графиков. Когда мы находились рядом, я почти физически ощущала, как между нами наэлектризовывается пространство — статикой невысказанных слов и нереализованных прикосновений.

И тут он объявил о новом проекте. Междисциплинарный конкурс, финансируемый крупным научным фондом. И моя кандидатура была выдвинута в качестве формального руководителя молодой исследовательской группы — под его, разумеется, бдительным надзором.

Когда услышала, поверить не могла. Меня? В руководители? Это ведь шикарная возможность показать, чего я стою в мире науки! Не как чья-то тень или временное увлечение, а как специалист. Мечта вдруг обрела вполне реальные очертания.

— Это твой шанс, Крылова, — сухо пояснил Вознесенский, вручая мне толстую папку с условиями. Его пальцы на секунду коснулись моих, и знакомый электрический разряд пробежал по коже. — Либо ты докажешь, что можешь не только следовать инструкциям, либо займешь место в архиве, куда тебя так упорно хотят отправить.

Это был вызов. И щит одновременно. Теперь любая атака на меня была атакой на его проект, его репутацию. А я была где-то посередине — между возможностью стать кем-то и клеймом «любовницы профессора, которой достался лакомый кусок».

И, конечно, враги не смогли оставить такую новость без внимания.

Алина, лишенная теперь прямого доступа к Вознесенскому, перешла к точечному саботажу. «Случайно» удаленные файлы с черновиками, «потерянные» образцы для анализа, «неправильно» переданные сообщения от потенциальных консультантов. Каждая мелкая пакость была уколом булавки, но в совокупности они грозили сорвать все сроки.

И главное, нельзя было её прямо в чём-то обвинить. Она действовала тонко, аккуратно, как самая настоящая шпионка в тылу врага, и каждый её взгляд, брошенный мне в коридоре, говорил: «Я ещё не закончила».

Декан поступал ещё более мерзко. Он начал распускать слухи о том, что проект — это профанация, «подарок любовнице», и что финансирование получено нечестным путем. Эти шепотки заполнили весь университет и уже доходили до членов учёного совета. Каждый раз, когда я сталкивалась с кем-то из вышестоящего руководства, то ловила на себе их тяжёлые, подозрительные взгляды.

Напряжение росло, и я боялась, что репутация, которую мне активно создают эти двое рано или поздно сыграет со мной злую шутку.

А Игорь… Игорь как-то прислал мне на рабочую почту архив. Без пояснений. В нём были старые, нелепые фотографии с наших студенческих вечеринок, где я, красная и счастливая, сидела у него на коленях. И сканы каких-то дурацких, влюбленных смс, которые я писала ему три года назад.

М-да… Компромат на уровень детского сада. Бывший показал себя с самой «лучшей» стороны, снова подтвердив мои мысли, что вовремя наши с ним отношения остались там, где им и место — в прошлом.

Смысл его послания был ясен: «Я знаю твоё прошлое, и я могу сделать его достоянием настоящего». Я удалила письмо, но чувство грязи и унижения осталось. Даже Игорь… и он играл в эти дурацкие игры, пытаясь списать меня со счетов.

Всё это дико раздражало и отвлекало от главного. От моего детища. От моего первого, важного, самостоятельного проекта!

Я работала на износ, спала по четыре часа, проверяла все данные по три раза, предвосхищала подвохи, пыталась сделать всё, как надо. Вознесенский лишь наблюдал со стороны.

Его помощь была ненавязчивой и практичной: вовремя подсказанная статья, ключевой контакт, молчаливо оставленная на столе чашка крепкого кофе, когда я засыпала над клавиатурой. Ни слова поддержки. Но его присутствие, его сосредоточенность на проекте, стали моим тылом.

Даже без прямых его слов, без лишней суеты с его стороны, я знала, что он на моей стороне. Что в случае чего, он поддержит, поможет, подскажет.

Единственным островком нормальности в этом море стресса оставались Даша и Олег. За чашкой кофе в лаборатории я могла на десять минут забыть, что я «любовница профессора» или «руководитель классного проекта».

— Слушай, а если ты доведешь этот проект до конца, — сказал как-то Олег, развалившись на стуле, — тебе же дадут собственную табличку на двери. «Здесь обитает Лена Крылова, зомби 80-го уровня. Вход со свежими мозгами приветствуется».

Даша фыркнула и потянулась к очередному яблоку.

— К концу проекта от неё и мозга-то не останется, одна префронтальная кора, натренированная до состояния алмаза. Ты на себя в зеркало-то смотрела в последнее время? У тебя под глазами уже не синяки, а полноценные физические поля темной материи.

Я слабо улыбнулась. От их шуток на душе становилось чуть легче.

— Главное, чтобы меня к тому моменту не вынесли отсюда вперед ногами. Или не отправили прозябать остаток жизни в архив.

— Не, — Олег покачал головой с нарочитой серьезностью. — Твой профессор не отдаст тебя уже никуда. Он тебя как свой личный, самый сложный эксперимент в отпуск не отпустит, не то что в архив. Он же видит, как ты горишь. Ему, я думаю, даже нравится.

Эти слова заставили меня вздрогнуть. Может, Олег, со своим циничным взглядом со стороны, был прав. Может, для Льва Романовича я и правда была не просто телом или умом, а чем-то вроде живого, сложнейшего уравнения, которое он решил не только решить, но и… вырастить.

Вознесенский увидел во мне потенциал? Мысль грела похлеще любого обогревателя.

А впереди был мой самый сложный экзамен. Первый отчёт перед комиссией о проделанной работе.

* * *

И вот наконец-то наступил этот день. Я должна была представить перед комиссией структуру исследования и первые данные. Я отрепетировала речь, проверила презентацию, надела самый строгий костюм. Но когда я вошла в зал заседаний совета, леденящий страх сжал горло.

За столом сидели не только члены комиссии. Там был декан Орлов с лицом праведного негодования. Рядом с ним — Алина, с папкой в руках и победным блеском в глазах. И ещё несколько незнакомых мне людей в строгой одежде, наверное, из ректората.

У меня побежали мурашки по спине, когда я направилась к кафедре. Вздохнула, подняла глаза на тех, кому адресовывалась моя речь, и не успела и слова сказать. Алина встала, и её звонкий, чёткий голос заполнил зал.

— Уважаемые коллеги, прежде чем мы выслушаем отчёт, я, как сотрудник, глубоко обеспокоенный репутацией нашего университета, обязана обратить ваше внимание на вопиющие нарушения!

Она бросила на меня взгляд, полный яда. Я вцепилась руками в столешницу, чтобы не упасть. Алина подготовила что-то, и от осознания того, что от её слов может пострадать моя карьера, мне стало плохо. Физически. Я побледнела против воли, ноги стали ватными, во рту мгновенно пересохло, а в висках застучали молоточки.

Я оглянулась на зал, но Вознесенского не заметила. Может быть он не пришёл? А может я просто так волновалась, что все лица слились в одну картинку.

— Руководитель данного проекта, аспирантка Крылова, — продолжила Алина своим уверенным, гадким голоском, — получила эту позицию не в силу компетенций, а благодаря неэтичным, близким отношениям с научным руководителем. С профессором Вознесенским! У меня есть свидетельства, подтверждающие их личную связь, которая ставит под сомнение объективность всей работы!

Она выложила на стол несколько фотографий. Я сосредоточилась, чтобы рассмотреть этот компромат. На одном размытом снимке мы с ним стояли в полутёмном коридоре, и он держал меня за руку. На другом — я выходила из его кабинета поздно вечером, с растрепанными волосами (вполне возможно, после того самого «эксперимента»).

Выглядело это… красноречиво. Хотя фактически ничего и не доказывало. Только то, что профессор и аспирантка общаются друг с другом.

Но декан тут же подхватил слова Алины, вмешиваясь в разговор и обращаясь к членам комиссии:

— Мы не можем допустить, чтобы имя университета было запятнано скандалом. Финансирование должно быть заморожено, а Елена Крылова — отстранена от работы до выяснения обстоятельств. И, конечно, необходимо рассмотреть вопрос о поведении профессора Вознесенского.

В зале повисло гробовое молчание. Все взгляды устремились на меня. Я едва стояла на месте, всеми силами стараясь держать на лице маску невозмутимости. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Стыд, ярость, беспомощность — всё смешалось в один чёрный ком.

Они выиграли. Они вытащили нашу тайну на свет и теперь растопчут нас обоих.

И тут раздался стук отодвигаемого стула.

Я переместила взгляд в сторону и увидела его. Это был Вознесенский. Он поднялся с места и при этом не выглядел ни разгневанным, ни испуганным. Его лицо было абсолютно спокойным, а взгляд — тяжёлым и холодным, как глыба льда.

Он медленно прошел к столу президиума и остановился, доминируя над всем залом своей одной лишь осанкой.

— Вы закончили этот дешёвый спектакль, Алина Ардалионовна? Сергей Петрович? — спросил он тихо, но так, что каждое слово было слышно в тишине зала. — Если ваши обвинения исчерпаны, то я готова высказаться.

Он повернулся к комиссии, полностью игнорируя декана и Алину, как недостойных внимания насекомых.

— Коллеги. То, что вы только что видели, — не забота о репутации университета. Это спланированная кампания по дискредитации перспективного исследования и травле моего сотрудника. Моя аспирантка, Елена Алексеевна, была выбрана для руководства проектом по двум причинам. Во-первых, её дипломная работа легла в основу заявки и получила высший балл на внутреннем рецензировании, протоколы которого я могу предоставить. Во-вторых, за последние два месяца она проявила исключительную работоспособность и аналитический ум, что задокументировано в её рабочих журналах.

Он сделал паузу, дав этим фактам осесть в сознании комиссии.

— Что касается «неэтичной близости»… — Он обвел взглядом зал, и в его глазах вспыхнул опасный, предупреждающий огонь. — Мои отношения с подчиненными строго профессиональны. А то, что происходит за стенами университета, не является и никогда не являлось предметом для обсуждения на учёном совете. Если у кого-то есть потребность копаться в личной жизни коллег, — он наконец повернул голову к Алине, — то, полагаю, комиссии по этике будет крайне интересно ознакомиться с историей ваших… консультаций… с деканом Орловым по поводу распределения внебюджетных средств в прошлом году. У меня, кстати, есть копии соответствующих запросов.

Алина побледнела и бросила быстрый взгляд на Сергея Петровича. Декан вскочил с места:

— Это клевета! Угрозы!

— Это факты, Сергей Петрович, — холодно парировал Вознесенский. — И в отличие от ваших сплетен, они подкреплены документами. — Он снова обратился к комиссии: — Я требую отстранить Алину Троицкую от любой работы, связанной с моим отделом, за систематический саботаж и клевету. Что касается дальнейших попыток вмешательства в работу моей лаборатории со стороны деканата, я буду рассматривать их как враждебные действия и действовать соответственно, вплоть до обращения в вышестоящие инстанции и СМИ. Наш проект будет продолжен. Под моим руководством. И под формальным руководством Елены Алексеевны, чья профессиональная репутация безупречна.

Он закончил. В зале стояла абсолютная тишина, которую нарушил лишь тяжелый храпящий вдох декана. Члены комиссии переглядывались. Сила, исходившая от Вознесенского, была почти физической — сила не голословных угроз, а железной воли и готовности идти до конца.

Председатель комиссии, пожилой, уважаемый профессор, кашлянул.

— Лев Романович, ваши аргументы… принимаются к сведению. Алина Ардалионовна, покиньте зал. Вопрос о вашем дальнейшем участии в работе факультета будет рассмотрен отдельно. Сергей Петрович, предлагаю вам также воздержаться от комментариев. Проект под руководством аспирантки Крыловой продолжается. Протокол заседания будет направлен ректорату.

Это была безоговорочная капитуляция.

Алина, не поднимая глаз, выбежала из зала. Декан, багровый, швырнул папку на стол и вышел следом.

Вознесенский кивнул комиссии, развернулся и пошёл к своему месту. Проходя мимо меня, он на секунду замедлил шаг. Его рука, казалось, случайно, коснулась моей — не ладони, а тыльной стороны запястья, там, где бился пульс. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение. В нём не было страсти. В нём было что-то новое. Что-то вроде… одобрения и поддержки.

— Вы справитесь, Крылова, — сказал он своим обычным, сухим тоном. — Приступайте к отчёту.

Он уселся обратно. А я стояла и чувствовала до сих пор прикосновение его пальцев к моей коже. На миг прикрыла глаза, а потом начала свой доклад.

Его помощь, его защита помогла мне быстро взять себя в руки. Я выступила блестяще и даже ни разу не запнулась. Отрепетированная речь лилась из меня одним верным потоком. Всё прошло идеально, и комиссия осталась довольна.

Зал постепенно пустел, проект оставался со мной, враги были побеждены. Я всё ещё сжимала в потных ладонях флешку с презентацией. Триумф смешивался с опустошением.

Вознесенский не просто защитил наш проект. Он защитил меня. Публично, не стесняясь, рискуя собственной репутацией. Он вступил в открытую войну с деканом и уничтожил Алину, не моргнув глазом.

И в этот момент я наконец поняла. Это было больше, чем борьба, больше, чем биохимия, больше, чем животное влечение. Он впустил меня в свою крепость. И теперь я была не просто его любовницей или аспиранткой.

Я была его союзником.