Глава 17 · Приглашение

В груди до сих пор расползалось тепло от той поддержки, что оказал мне Вознесенский на отчёте. Я собрала бумаги, сложила в сумочку и отправилась на выход. Мысли лениво крутились в голове.

Чувствовать себя частью его команды, было приятно. Мы оказались с профессором по одну сторону баррикады. Невольно вспомнилось, как я читала его статьи, как с жарким интересом смотрела ролики с его участием, как трепетала в душе, думая о знаменитом Вознесенском. И вот моя реальность. Я и он.

Я остановилась у окна и посмотрела, как закат окрашивает университетские корпуса в медные тона. Внутри было тихое, почти невесомое чувство выполненного долга. И пустота. Странная пустота, будто после долгого забега, когда я наконец-то достигла финиша.

Режим зомби можно было поставить на паузу. Сегодня я могла бы принять ванну с пеной, завалиться перед ноутбуком и посмотреть какое-нибудь кино. Расслабиться. Впервые за столько дней выдохнуть.

Пожалуй, такую малость я могу себе позволить?

С этой идеей я и направилась на выход. Да, это ещё не конец истории. Да, мне предстоит и дальше вести этот проект, опять напряжённо работать, да и нападки со стороны декана и Алины вряд ли прекратятся. Но хотя бы сегодня я могу устроить себе выходной.

Я уже планировала идти пешком до метро, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом и тишиной в собственной голове, как вдруг у выхода из главного корпуса меня остановил знакомый, низкий голос.

— Крылова.

Я обернулась. Вознесенский стоял в нескольких шагах, в тёмном пальто, которое делало его ещё более высоким и чужим в этом сумеречном свете. В руках он держал ключи от машины.

— Я подвезу тебя. Слишком поздно идти одной.

Это прозвучало не как приказ и даже не как предложение в привычном смысле. Это была констатация факта, за которой, однако, читалась забота. Та самая, о которой он никогда не говорил вслух.

Я кивнула, не в силах придумать отговорку, да и не хотела. Его чёрный внедорожник был таким же сдержанным и мощным, как и он сам. Садясь на пассажирское сиденье, я утонула в мягкой коже и запахе его едва уловимого одеколона.

Вознесенский завёлся и тронулся с места, плавно выезжая с университетской территории. Городские огни поплыли за окном.

— Ты сегодня хорошо справилась, — наконец произнёс он, не отрывая глаз от дороги. Его слова прозвучали ровно, спокойно. — Не только с презентацией. Со всем. Выдержала давление.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя на свои руки. — Я… я просто делала то, во что верю. В науку.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Это редкость. Большинство верит в гранты, публикации, звания. В инструменты. А не в суть.

Его слова развязали что-то внутри. Ту самую тихую, личную пружину, которую я так долго держала сжатой. И ведь я никогда никому не говорила об этом. А сегодня захотелось почему-то.

— Я с детства… — начала я неуверенно, боясь, что это прозвучит глупо. — Всегда хотела понять, как всё устроено. Не просто выучить, а докопаться. Почему нейрон выдаёт именно такой импульс? Где рождается мысль? Родители говорили… — я на миг запнулась, — … что я красивая. Что мне не нужно мозги напрягать. Что моё место — быть украшением, «картинкой». А я… я не хотела быть картинкой. Я хотела быть тем, кто эту картинку… рисует. Понимает её алгоритм.

Я рискнула посмотреть на него. Он слушал. Внимательно слушал меня, отчего в груди всё снова потеплело.

— Они хотели для тебя лёгкой жизни, Лена, — заметил он. — Это естественное желание родителей. Ошибочное, но естественное.

— Да, — выдохнула я. — Но лёгкая жизнь казалась мне… скучной. Пустой. А вот это, — я махнула рукой в сторону уплывающего в темноте университета, — это было страшно, сложно, но… настоящее. И сегодня, кажется, впервые, я почувствовала, что у меня получается. Что я не зря…

Мой голос дрогнул, и я замолчала, внезапно ослеплённая накатившей волной эмоций. Простой, человеческой гордости и усталости. Я ведь справилась. Я смогла. Доказала самой себе, что я не просто красивая пустышка, а могу своим умом достичь чего-то.

Машина мягко остановилась у моего дома. Он выключил двигатель. Повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось менее строгим, тени сглаживали резкие черты.

— У тебя всё получается, Елена, — сказал он. Не «Крылова». Не «Лена» в пылу страсти. А «Елена». С уважением. — Ты не картинка. Ты — создатель. И сегодня ты это доказала не только комиссии. В первую очередь — себе. Это главное.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки, а щёки вспыхнули таким жаром, какого не было даже в самые сокрушительные моменты нашей близости. Это был другой жар — от признания, от того, что меня увидели именно так, как я всегда хотела.

Я посмотрела на его руки, лежащие на руле, на его губы, которые только что произнесли слова, ставшие для меня самой ценной наградой. И прежде чем страх или разум успели остановить меня, я спросила, глядя ему прямо в глаза:

— Хочешь… подняться на чай?

Он замер. Его пристальный, внимательный взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая риски нового, неизведанного эксперимента. Тишина растянулась на три удара сердца.

И наконец-то он медленно кивнул.

Внутри меня разлилось волнение, когда Вознесенский перешагнул порог моей квартиры. Я до сих пор поверить не могла, что позвала его к себе. Его большая фигура смотрелась странно в небольшом помещении прихожей. Я быстро прошла внутрь, стараясь спрятать от него свои пылающие щёки.

Квартирка у меня была вся заставлена полками с научной и не очень литературой, и сейчас она казалась особенно уязвимой под его оценивающим взглядом. Но в этом взгляде не было насмешки или превосходства. Было любопытство.

— Проходи, — проговорила я, нервно поправляя волосы. — Здесь… немного тесно.

— Уютно, — поправил он, делая шаг в гостиную. Его глаза скользнули по полкам, задержались на фотографии меня с родителями на выпускном, на засохшем гербарии в раме. — Здесь много… тебя.

Я поспешила на кухню, чтобы скрыть дрожь в руках. Заварила чай — крепкий, чёрный, какой пью всегда, когда нужно сосредоточиться. Разлила по двум простым керамическим кружкам. Когда вернулась, он стоял у книжной полки, листая какую-то старую монографию по нейроанатомии.

— Первое издание, — заметил он, закрывая книгу. — Редкость. Хороший выбор.

— Спасибо, — прошептала я, ставя кружки на низкий столик.

Мы сели на диван. Расстояние между нами было приличным, но всё пространство будто сжималось от его присутствия. И я нехотя, но чувствовала дикое притяжение. Хотелось, чтобы он проявил инициативу, но при этом сама же пугалась этой мысли.

Первый глоток чая обжёг губы. Мы пили молча. Я чувствовала, как он наблюдает за мной не как за объектом влечения, а как за цельным явлением.

— Ты сказала, что родители видели тебя «картинкой», — начал он, ставя кружку. — Это распространённая ошибка. Красота и интеллект в массовом сознании до сих пор считаются взаимоисключающими категориями. Что, разумеется, является абсурдом с биологической точки зрения. Привлекательность — это тоже сигнал, часто о здоровье и оптимальном генотипе.

Я улыбнулась его профессорскому тону, который здесь, в моей гостиной, звучал почти забавно. Кто бы мог подумать, что Вознесенский почтит когда-нибудь своим присутствием эти стены.

— То есть, ты хочешь сказать, я — оптимальный генотип? — рискнула я пошутить.

Он посмотрел на меня и вдруг почти улыбнулся. По крайней мере, уголки его губ дрогнули.

— Я хочу сказать, что их ошибка была в том, что они видели форму и игнорировали содержание. А содержание, Лена, у тебя исключительно богатое.

От этих слов внутри всё перевернулось. Он снова говорил со мной как с равной. Почти. Это было… чёрт возьми, это было приятно!

Он отпил ещё чаю и поставил кружку с лёгким, но чётким стуком. Посмотрел на меня внимательно, а потом стремительно пододвинулся ко мне ближе. Его колено коснулось моего, и я чуть не уронила кружку.

Убрала её на стол от греха подальше. Пальцы подрагивали от волнения.

Ну вот. Он почти рядом. Сейчас… что же будет делать?

Вознесенский обхватил моё подбородок своей мощной рукой и повернул моё пылающее смущением лицо к себе. Он приблизился ко мне, и моё сердце в груди затрепетало быстрее, отчаянно выдавая моё состояние.

— Ты, Лена, прекрасно сочетаешь в себе и ум, и красоту. Идеально.

Не успела я отшутиться снова, как его губы накрыли мои. Он не стал церемониться с нежностью и сразу углубил поцелуй. Его рука переместилась с моего подбородка сначала в волосы, потом ниже, а через секунду я уже завалилась спиной на диван.

Вознесенский, как обычно, доминировал. Его тело прижимало меня к небольшому диванчику. Я ощущала приятный вес на себе и с каждым мгновением неминуемо возбуждалась.

Он оторвался от моих губ. Наши взгляды встретились. Никакой холодности. Только пылающее желание и дикий голод в его глазах.

— Ты помнишь, я обещал исследовать твою реакцию на температурные стимулы? — спросил вдруг он, и в его голосе я услышала ту самую сексуальную хрипотцу, на которую моё тело реагировало всегда жаром.

Температурные стимулы. Кажется, он говорил об этом после того безумного эксперимента с жидкостями. Блин, я ведь тогда выдала себя своими реакциями с потрохами.

— Помню. Но мы же не в лаборатории, — выдавила в ответ.

— Среда меняется, а базовые физиологические реакции — остаются, — он медленно провёл ладонью по моему бедру, вызвав тонну танцующих мурашек на моей коже. — Это будет чище. Без датчиков. Только твои субъективные отчёты и мои наблюдения…

Научные слова прозвучали таким тоном, что я сразу поняла, это будет не просто эксперимент, это будет новое удивительное приключение. И теперь… вне стен лаборатории, оно точно обещает быть очень-очень горячим.

— А если откажусь? — попыталась я сбавить его обороты.

— Я могу быть очень убедительным, — заверил Вознесенский, и его губы снова накрыли мои.

Что ж. Очередной эксперимент профессора… Это будет занятно.