Глава 34. Янина.

— Я больше не могу! — выставляя ладонь перед собой, взмолилась я.

Другой рукой я придерживала полотенце на груди, куда, собственно, и был устремлен взгляд моего мужчины.

Весьма любвеобильного, очень выносливого, невыносимого и… Внезапно любимого. Или это гормоны после такой сумасшедшей близости во мне бушевали?

Разбираться я не стала, потому что к такому марафону была не готова. Сначала на кровати, потом в душе… И его глаза снова подернулись поволокой, когда Колдун оборачивал меня полотенцем и слизывал языком капельку воды, стекающую по шее.

— Я думал, тебе понравилось, — обиженно заметил Тихон.

— Очень, — честно призналась я, — но мне жарко, мокро и…

— Понял, на кровать, — интерпретировал он мой ответ так, как ему было нужно.

— И все болит! У меня долго никого не было, — закончила я, — и в душе очень влажно, мне жарко. И еще я есть хочу.

— Щас доставку закажу, — быстро решил он. — Что будешь?

— Все, что не приколочено к полу и можно жевать. Жутко голодна.

Мы вышли в гостиную и наткнулись на полный недоумения взгляд Офелии, которая стояла у порога ванной.

— Мя-а-а-а-у, — протяжно замяукала она.

— Она, кажется, ревнует тебя ко мне, — прыснула я, когда кошка стала тереться о ноги Тихон.

— Меня обожают кошки, — мурлыкнул он, все внимания переключая на экран мобильного, — а Фелька жрать просит, миска пустая. Я выяснил, что кормящая мать ест в два раза больше.

— Ты еще не знаешь, сколько ест беременная, — заверила я.

— И сколько? — искренне заинтересовался Тихон. — Вот ты много ела?

— Очень, — призналась я, — и очень много набрала в беременность, хотя работала почти до родов.

— Хорошо, — сурово ответил он и ушел в кухню, оставляя меня в растрепанных чувствах стоять в прихожей в одном полотенце, не понимая, что он имел в виду.

Пришлось поправлять полотенце и идти за ним. Колдун стоял у кухонной тумбы, опираясь на нее бедром, и делал заказ в телефоне. С его мокрых волос капли воды стекали на торс, который словно сами боги лепили. Широкая, мощная грудь, покрытая редкой порослью волос.. На его животе не было шести положенных кубиков, да и двух тоже не было, но он точно был каменным на ощупь, я это сегодня много раз проверила.

Захотелось даже ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что это реальность. И квартира, и кухня, и мужчина в ней — настоящие.

От Тихона во все стороны разила мужская сила. Такая агрессивно-заботливая. В каждом движении, в каждом взгляде, в его природе это было заложено. Он всегда двигался мягко, плавно, словно большой кот. Да и взглядом он от кота в тот день не отличался. От упитанного, счастливого, сытого кота, который украл и съел всю крынку запрещенной сметаны.

Он сделал заказ, небрежно отбросил мобильный на столешницу и протянул руку:

— Иди ко мне, кошка!

А я… Пошла, больше не сопротивляясь своим чувствам и его флюидам. Пошла навстречу своему сердцу.

И когда он меня обнял, растаяла. Расслабилась. Обхватила его за талию, уткнулась носом в грудь и просто наслаждалась моментом.

Тихон снял с моей головы полотенце, зарылся пальцами в волосы и стоял, уткнувшись носом мне в макушку.

— Так сколько у тебя никого не было? — вдруг спросил он.

— После развода точно никого не было. Я бы запомнила, — хмыкнула я.

— Ну и правильно. Ты меня просто ждала. И дождалась. Лучшего!

— И самого скромного, — согласилась я.

— Янина, нахрен скромность! Высовывайся, выделяйся, жизнь слишком коротка, чтобы думать о таких мелочах.

— Да ты философ, — я потерлась носом о его плечо.

— Я просто никогда не понимал, кто ставит эти жизненные рамки. Ну вот, например, «будь как все». Кто-то так сказал разок, и все поверили. А почему «как все», зачем? Кто решает, что «все» должны поступать именно так и никак иначе?

— Есть правила…

— Есть. Но кто их придумал? И зачем? Ладно, понимаю, Уголовный кодекс нарушать нельзя, но все, что в нем не запрещено, почему нельзя? Почему нельзя быть ярким, выделяться, жить по сердцу, а не по правилам, написанным неизвестно кем?

— Не знаю. Наверное, так проще. Бунтарей не любят, им сложнее.

— Получается, бунтарство — удел сильных?

— Видимо, так. Это для тех, кто готов встретиться с осуждением и наплевать на него. И знаешь, что еще я думаю? Что когда ты бунтуешь, то тебе нужен всего один человек рядом. Но тот, кто тебя поддержит. И скажет тебе, что ты мамин лев и папина булочка. Тогда можно горы свернуть.

— У тебя его не было, да?

— Я оказалась не настолько сильной морально, как считала, — с неохотой призналась я.

— Ну и расслабься. Я буду твоим поддерживателем. Со мной можно почти что угодно, я любой кипеж поддержу, кроме голодовки. Голодать не люблю.

— Спасибо, — просияла я.

Подняла голову, поднялась на носочки и чмокнула его куда-то в уголок губ. А Тихон поймал меня за подбородок и потребовал:

— Всегда улыбайся. Ты светишься изнутри, когда улыбаешься. Где Элина сегодня?

Он спросил и затаил дыхание, словно… Волновался. Или предвкушал…

— У бабушки. Но я поеду ночевать домой.

— С чего бы? — изумленно приподнял он брови.

— Честно? Я не люблю спать не дома. Просто не могу уснуть, — тихо ответила я.

— Понял. Спать не будем, — радостно оповестил Колдун.

— А кто завтра вместо меня будет занятия вести? Тихон, мне уже не двадцать, мне нужен крепкий сон минимум восемь часов.

— Я понял. Нужен сон — сделаем, а то че я тебе как пацан на попользоваться, — легко ответил он. — Пойдем, я тебе лучше малых покажу. Они уже глазки открывают.

А потом с настоящей отцовской гордостью знакомил меня с котятами, которые тихо попискивали и смотрели щелочками едва открывшихся глазок. И совершенно не собирался дальше дискутировать о том, где я собираюсь ночевать сегодня, потому что быстренько все решил, сам с собой договорился и продолжал заговаривать мне зубы:

— Так, вот этот с наглой мордой — это Ванилька, дерзкая, как пуля резкая. Вон тот спокойный Лаваш, жрет и спит — настоящий мужик. А этот очаровашка Кусь, он не любит, когда его за ушами гладишь, только пузо.

Я улыбалась, глядя, как Тихон заботится о котятах, зная каждого. И словно растворялась в воздухе от того, насколько мне было хорошо с ним.

Потянулась к Ванильке, но подбежала Офелия, мягко пряча от меня детей. И снова прильнула к Тихону, который возмущенно охнул:

— Малая, если я твоих детей воспитываю, то это не значит, что ты мне личную жизнь сейчас похеришь, поняла? Пришла с помойки с детьми — веди себя прилично и не хами моей женщине! Она только посмотрит, ты не мороси, поняла?

Я не удержалась и рассмеялась.

— Она просто мать, Тихон, которая защищает своих детей.

— Угу. Предприимчивая еще такая, сразу и детей родила, и дом нашла, — согласился он, поглаживая Офелию. — Ты на нее не обижайся, ладно? Она вообще нормальная, ласковая.

— Тебя просто кошки любят, — мягко ответила я.

— Обе? — с такой искренней надеждой уточнил он, что я не могла не улыбнуться. — Ну скажи, что я тебе хоть нравлюсь.

— Нравишься. Очень, — выдохнула я.

Он засвистел как мальчишка, улюлюкнул и влюбленным взглядом осмотрел меня с ног до головы, все еще замотанную в полотенце.

— Тихон, дай мне во что-нибудь переодеться, — попросила я.

Он не сразу понял, что я сказала. Мотнул головой, вернул котенка на лежанку и потопал в спальню. Пара секунд, и оттуда раздался восхищенный свист:

— Янина Сергевна, красненькое, кружевное… Все, как я люблю.

— Ты только что заметил? — возмутилась я, которая все утро нервничала, собиралась и трижды переодевалась!

— Радуйся, женщина, я так сильно тебя хочу, что если бы в бабушкиных панталонах была — это ничего бы не изменило!

— В следующий раз проверим, — развеселилась я.

— А сегодня на бис наденешь красненькое? — В проеме двери появилось его счастливое лицо.

А затем — рука с моим бельем на указательном пальце.

Я молча отобрала трусики и сразу же их надела. У Тихона случился столбняк, рот приоткрылся, а глаза затянуло мечтательной дымкой.

Он сглотнул и молча вернулся в комнату, вынес мне свою футболку и остановился, скрестив руки на груди.

Я опустила взгляд на его полотенце и покраснела, вдруг ощутив каждой клеточкой кожи, что я желанна. Его взгляд и его тело реагировали на меня как на женщину, которая дорога, которую желают, которую обожают…

В груди, там, где сердце, вдруг стало тепло и светло. И не было бабочек, да и сомнений больше не осталось — ушли даже самые стойкие.

Я закусила губу, сняла полотенце, протянула его Тихону и медленно надела его футболку, слыша, как он громко втянул носом воздух. С полотенцем в руках он подошел ко мне, нежно погладил ладонью мою щеку и признался:

— Никогда меня от женщины так не уносило, Янина.

И так у него искренне это получилось, что я не нашлась с ответом. Просто сама потянулась к нему, за его рукой, чтобы трогал, гладил, обнимал…

И он трогал. Гладил. Тискал. Целовал, кормил и любил меня до поздней ночи. Танцевал со мной и снова целовал, постоянно держа в объятиях, словно боялся, что я убегу.

А ночью, когда пришло время ложиться спать, я и сама не заметила, как уснула в его руках. Крепко, спокойно и без сновидений.