Глава 37

Сразу после разговора Мир уходит, все, что мне остается: нарезать круги по комнатушке, пытаясь решить, что делать дальше. Ощущение, что все обезумели. Мир не откажется от своей цели, она для него важнее чужих жизней. Сейчас — важнее, потому что победа даст оборотням свободу от гнета магов. С одной стороны, я понимаю его, с другой… Не готова принять подобный расклад. Только что я могу сделать?

Когда Мир не появляется через несколько часов, я рискую и выхожу на его поиски. Нахожу в том доме, куда меня привел волк. Пока Вер с другими оборотнями что-то обсуждают, Мир спит в углу на куче тряпья, прикрытый пальто. Он ведь мог прийти ко мне, но не пришел. Почему? Настолько недоволен моим появлением? Я мешаю ему, его целям?

Снова выползают наружу страхи: я вообще нужна ему? То, как он отнесся к моим словам, указывает на то, что всерьез он меня не воспринимает. Я для него маленькая глупая девочка, которая верит в идеалы и мешается под ногами, пока мужчины решают серьезные вопросы.

Я бы даже хотела быть такой, правда. Если бы была уверена в том, что они решат эти вопросы без меня. Но Мир не осознает, насколько сильно мой папа хочет добиться своего. Мир надеется на свою силу великого, а папа — на помощь темной стороны. И к сожалению, при таком раскладе у него есть все шансы победить Мира.

Тот, кстати, словно чуя мое присутствие, просыпается. Не глядя на мужчин, подхожу к нему, пока Мир потирает лицо.

— Зачем пришла? — его вопрос звучит грубо, и я теряю подготовленные слова. Мир тянет меня из дома, и до моего жилища мы идем в молчании. Уже внутри он закуривает, устало опустившись на смятую постель.

— Не отталкивай меня, Мир, — прошу его. Выдохнув дым, он опускает голову.

— Ада, я не отталкиваю, просто пойми: тебе нечего делать на войне. Ты понимаешь, что теперь я все время буду думать о твоей безопасности? Что не смогу нормально сражаться и защищать своих ребят? Я не могу заставить тебя уйти, это я понял, но извини, радоваться тому, что ты здесь, у меня тоже не получается.

Я присаживаюсь на корточки, положив ладони на его колени, нахожу своим взглядом его.

— Ты не понимаешь всей опасности, Мир. Папа не остановится. Если ты рассчитываешь убить его, то зря. Он наверняка найдет колдовской способ обезопасить себя. Нельзя позволить ему выполнить задуманное. Он просто безумец, но ты ведь не такой, как он. Ты хочешь мира для оборотней, но все эти маги не виноваты в том, что с вами случилось. Они не заслуживают смерти.

Мои слова не находят ответа, Мир продолжает сидеть с непроницаемым лицом.

— Ясно, — киваю я, отходя в сторону. — Ты принял решение и отступать от него не будешь. Что ж, я не буду больше тебя убеждать.

— Но не уйдешь?

— Нет.

Кивнув, он встает.

— Твой отец должен прибыть сегодня к ночи, и мы сразу же начнем наступление. Не мешай ему, Ада.

Мир уходит, я обессиленно опускаюсь на кровать. Скорее всего, я и не смогу ему помешать. Вся моя надежда только на то, что, поняв, в какую угодили ловушку, маги сложат оружие и сдадутся сами.

Вот только сидеть на месте я не буду: не смогу. Хотя Мир решил позаботиться об этом, приставив ко мне двух волков. Из дома я не выхожу, с трудом запихав в себя обед и ужин, чтобы быть в силах к моменту наступления, целый день шатаюсь из угла в угол, чувствуя нарастающее напряжение. Не знаю, как, но я должна попробовать остановить это безумие.

Я сразу понимаю, что наступление скоро начнется. Голоса становятся громче, и в воздухе как будто повисает нервное томление. Наблюдаю в окно, как, обернувшись волками, оборотни покидают деревню. Где-то среди них папа, скорее всего, он уже в Андроне, готовит свои заклинания на погибель мира. Неужели все это происходит на самом деле?

Через полчаса после того как деревня опустела, я решаю уходить. Шторки задернула уже давно и вела себя тихо, хотя не уверена, что этим обманула свою стражу. Впрочем, помешать они мне все равно не успеют.

Я бы предпочла сэкономить силы и идти до Андроны на своих двоих, но вступать с волками в схватку не хочу. Знаю, что они не могу причинить мне вреда, и не хочу целенаправленно кого-то калечить. Да и Мир не идиот, он поставил их больше для моей защиты на случай нападения, прекрасно же понимает, что я могу в любой момент уйти через портал.

Я открываю его в единственно знакомое место: все ту же развязку Андроны и Мескалы. Полчаса лежу, глядя на небо, полное звезд. Красиво так, что с ума сойти. Ночь такая ясная, небо чистое, желтый круг луны висит в небе, и звезды вокруг него сияют серебром. Только мне надо вставать и идти вперед, слишком мало времени, бой может выйти очень коротким.

До Андроны я добираюсь за час, и последние минут пятнадцать то и дело встречаю оборотней. Они пропускают меня вперед, никак не противодействуя. Или Мир объяснил им, что это бесполезно, или они просто не знают, как вести себя с истинной их предводителя.

Мне удается подняться на возвышенность, с которой видно поле боя. Он в самом разгаре. Я закусываю губу, потому что вижу много тел со стороны магов. Значит, я опоздала, и папа успел наколдовать. Однако живых тоже немало, они сражаются, используя оружие.

Только вот насколько хватит их сил? Ну почему, почему просто не сдаться? Разве стоит оно того? И тут же понимаю: для них стоит. Они сражаются за свою свободу и жизнь. Они не знают того, что знаю я. Их умы охвачены паникой и внушаемыми мыслями о том, что оборотни злые и беспощадные враги. И к сожалению, сейчас они именно такие. Мне нечем оправдать их.

Внезапно звуки вокруг как будто стихают. Я мотаю головой, пытаясь понять, что происходит. Воздух как будто сгущается, становится плотнее, наполняясь черной дымкой. И снова шепот, как в прошлый раз, в спальне общины.

Папа!

Я оглядываюсь, чувствуя, как тело облепляет страхом. Он хочет забрать мамину магию, чтобы закончить начатое! Часть магов пала при его заклинании, очевидно, что остальные погибнут в бою. Такой расклад его вполне устраивает.

Я бестолково мечусь в панике, а потом заставляю себя остановиться. Прикрыв глаза, делаю вдох и выдох. Я найду его. Найду до того, как он осуществит задуманное.

Иду вперед мимо пробегающих волков, мимо всеобщего ужаса и хаоса, словно внутри меня включился компас. Огибаю деревья, сворачивая на неприметную тропу, и вскоре выхожу на небольшую поляну, окруженную высоким разросшимся кустарником. За ним отец, а рядом лежат двое людей, перемазанных кровью. Один из них сжимает на животе рану и скулит от боли.

— Очередная жертва, пап? — зову я его, он открывает глаза и улыбается. Улыбается так страшно, что все внутри меня падает. Это не мой отец, не мой.

— Сама пришла, Аделина, — отпустив руки умирающих, он встает и делает шаг ко мне. Я остаюсь на месте, хотя и веду пальцами, призывая магию. — Умница. Так будет проще.

Резко развернувшись, он достает маленький клинок и наносит по удару в сердце каждого умирающего. Мажет их кровью свои запястья и, подняв голову к небу, произносит:

— Ачипе сакрифичум да донум. Ачипе сакрифичум да донум!

Резкая боль пронзает в районе солнечного сплетения. Крикнув, я опускаюсь на колени, зажимая это место рукой. Папа, встав напротив, снова жутко улыбается.

— Вот и все, дочка. Отдай мне магию.

— Не отдам, — цежу я сквозь зубы. — Она моя.

— Она не твоя, и никогда не была твоей.

— Она моя, и всегда была моей, — произношу с трудом.

Папа страшно смеется.

— Маленькая глупая девочка. Ты пуста. Скоро я получу магию и уничтожу оборотней. Не стоило тебе противостоять мне. Это не в твоих силах.

Я сгибаюсь, утыкаясь лбом в землю. Боль внутри сводит с ума. И сквозь нее я как будто слышу ласковый голос мамы:

“Триана оставила себе лазейку в сердцах людей”...

Заорав от боли, я падаю на бок.

— Не сопротивляйся, Ада, — слышу папин голос. — Все равно я заберу ее.

Он наклоняется надо мной, рассматривая с отстраненным любопытством. Его лицо овеяно черной дымкой, и глаза почти черные. Он потерял себя, отдавшись темной Силе.

— Триана… оставила… лазейку, — шепчу я пересохшими губами, сама не понимая, что это значит.

— Что? — он склоняется ближе. — Что ты бормочешь?

— Оставила… Триана оставила ла…зейку в сердцах лю…дей.

Он меняется в лице, отшатываясь, взгляд становится настороженным. А я вдруг понимаю, что хотела сказать мама. Или Триана через маму. Сейчас это уже неважно. Она выбрала ипостаси моих родителей, потому что знала, что я буду прислушиваться к подобным видениям. И была права. Как и всегда.

Я встаю обратно на колени, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

— Я же сказала, что не отдам магию, — смотрю ему в глаза, черный дым окутывает меня коконом, заставляя задыхаться. — Она моя!

Со всей силы сжав кулаки, я развожу руки в стороны и открываю ладони, разрезая дым фиолетовыми молниями, выбивающимися из них. Воздух наполняется шипением, черный дым начинает рассеиваться в стороны, и я опускаю руки, только когда он исчезает полностью.

Отец стоит в нескольких шагах от меня, пораженный и растерянный. В ужасе осматривается по сторонам, словно ища поддержки, но Силы сейчас нет рядом, я не могу ее чувствовать больше, но почему-то уверена в этом. Тяжело дышу, глядя на папу, он снова устремляет на меня взгляд.

— Ты сделала это… — в его голосе мешается страх и восхищение. — Сделала то, чего я пытался добиться от Каро несколько лет… Ты вышла за границы…

— Папа, — я делаю шаг к нему, и он дергается, отступая. Вытянув вперед дрожащую руку, я продолжаю: — Я не причиню тебе вреда, слышишь? Мы можем все это закончить. Ты снимешь заклинание с магов, и мы вместе придумаем, как остановить войну. — Я делаю еще шаг к нему, и он остается на месте, не отходит. — Вместе мы сможем, пап. У нас сила великих, мы сделаем это.

Моя рука все еще вытянута вперед, и, когда папа тянет в ответ свою, я выдыхаю. И в тот момент, когда мы касаемся друг друга, на поляну выскакивает большой черный волк. Я не успеваю никак среагировать, быстрым ловким прыжком он сбивает папу, и тот громко кричит, а следом кричу и я:

— Нет! Нет!

С помощью магии я отбрасываю волка в сторону. Папа лежит на траве, тяжело дыша, зажимая раны на груди и животе. Крови слишком много, слишком. На меня накатывает страх, а вместе с ним злость. Опять! Опять Мир отбирает у меня семью!

Развернувшись, я поднимаю руки, которые тут же вибрируют от магии, фиолетовые волны отскакивают в стороны. Мир оборачивается в человека, несколько мгновений я завороженно слежу, как переливаются звериные мышцы в людские, а потом натыкаюсь на взгляд Мира. Он мог послушать меня сразу. Мог отказаться от помощи папы. Мог сохранить ему жизнь. Но Мир сделал, как всегда, не считаясь ни с кем и никого не жалея.

— Ада… — шепчет Мир, когда я начинаю опускать руки, разворачивая их в его сторону. — Ты совершаешь ошибку…

Мое дыхание больше напоминает всхлипы, грудь разрывает от боли и нехватки воздуха.

— Ненавижу тебя! — кричу я. — Ненавижу! Ты несешь смерть всем, кто тебя окружает!

— Ада! Не делай этого! — сдавленный голос папы заставляет меня замереть.

Я резко сжимаю кулаки и словно только вижу, что происходит: обнаженный Мир, испуганный, злой, перепачканный землей, смотрит на меня. Я чуть не убила его. Чуть не убила, и даже не поняла этого!

Я снова падаю на колени, начиная плакать.

— Ада… — голос папы становится тише, развернувшись, я подползаю к нему, боясь коснуться. Крови слишком много, кожа такая бледная, что в свете луны кажется почти серебряной.

— Он хотел тебя спасти, — шепчет папа, я не могу сдержать слез, запоздало кричу:

— Лекаря! Позовите лекаря! — и снова плачу, понимая, что лекарь не поможет. — Зачем, зачем он это сделал, — раскачиваюсь в истерике.

— Он был прав, — папа медленно отставляет руку в сторону, из рукава опускается на его ладонь клинок. Он отбрасывает его в сторону. — Я бы убил тебя, Ада.

— Нет! — кричу я, мотая головой, — Нет, ты бы никогда не сделал этого!

— Я был во власти Темной Силы, дочка. Она говорила мне, что делать. А сейчас, когда я умираю, ясность вернулась, и я вижу все в истинном свете. Я чудовище, Ада, я недостоин быть твоим отцом.

— Не говори так, — дрожащей рукой глажу его щеку, шмыгая носом, чтобы не разрыдаться в голос. — Ты был лучшим папой. Помнишь, ты рассказывал мне сказки? И в них всегда все заканчивалось хорошо. А еще мы вместе собирали травы, и ты рисовал мне на лице рисунки цветочной пыльцой…

— Ты лучшая дочь, какая только может быть, — он едва заметно улыбается мне. — И ты сделала то, что не удавалось никому. Ты открыла в себе дар, спрятанный Трианой.

— Что? — я мотаю головой в непонимании. — О чем ты говоришь?

— Ты отразила удар Силы Земли, Ада. Это возможно, только если Триана живет в твоем сердце. Ты вышла за границы, которые люди поставили себе. Я горжусь тобой. Закончи начатое, останови эту войну. Я… — он закашливается, сплевывает кровью, я испуганно сжимаю его руку.

— Не умирай, пап, — умоляю сквозь слезы. — Пожалуйста, не умирай.

— Я люблю тебя, Ада. Мы с мамой всегда будем любить тебя. Прости нас… Мы… — он не договаривает, сначала застывает взгляд, а потом тело обмякает, голова свешивается набок, а ладонь в моей руке становится безжизненной.

Я опускаюсь лбом на его грудь, больше не сдерживаясь, рыдаю в голос, повторяя:

— Папа, папочка, я тоже люблю тебя, тоже люблю.

Только когда моего плеча касается чья-то ладонь, нервно вздрагиваю, оборачиваясь.

Мир забрал одежду у одного из мертвых, и теперь смотрит на меня. В его взгляде боль и сожаление.

— Он держал в руке клинок, Ада, — произносит тихо. — Прости. Я должен был спасти тебя. Инстинкт сработал быстрее.

Я медленно поднимаюсь, покачиваясь.

— Что теперь будет с магами? С куполом? — спрашиваю его.

— Со смертью ведьмы ее чары исчезают. Так что они снова могут применять магическую силу без вреда для себя.

Я качаю головой, пошатываясь.

— Неужели ты этого хотел, Мир? Всех этих бессмысленных смертей? Ради чего? Ради чего, скажи мне?!

Он молчит, и я знаю, почему. Потому что у него нет ответа на вопрос. Оттолкнув его в сторону, я бегу в сторону поля боя, еще не зная, что сделаю, но внутри словно кто-то ведет. Боль, страх, отчаяние, жестокость, злость — вот все, что теперь наш мир. И неважно, первый ты напал, сражаясь за свою свободу, или обороняешься, чтобы ее сохранить. Никому, никому не будет хорошо.

Я начинаю кричать, громко, надрывно, прибавляя ходу, стираю со лба пот, перемешанный с папиной кровью, и кричу еще громче.

Замерев на пропитанной кровью земле, все так же крича, глядя на сражающихся и умирающих, вдыхая запах смерти, я с криком падаю на колени и бью в Землю кулаком. Она содрогается от моего удара, вперед ползет трещина, которая ширится, чем дальше расходится, и из нее вьется фиолетовый дым. Я вижу, как замирают все на поле боя, отходят от нее в разные стороны. Волки с одной, люди с другой. Магией я отбрасываю их еще дальше, а потом встаю.

— Хватит! — кричу из последних сил. — Довольно! Что вы делаете?! Посмотрите на себя! В кого мы все превратились! Убийцы, жестокие убийцы! Вместо того, чтобы объединиться и свергнуть тех, кто угнетает нас, мы убиваем друг друга на радость им! Потому что когда нас не останется, они снова возьмут власть в свои руки! И снова заставят нас делать то, что нужно им. Потому что мы будем слабые, напуганные после войны. Перестаньте! Нас и так осталось так мало! Вы, — смотрю я на магов, — сложите оружие и вернитесь в Аркадис! Вы! — обращаюсь к волкам. — Отправляйтесь в Мескалу! Война окончена, и завтра мы встретимся в Андроне так, как должны были встретиться сразу! Без кровопролития и смертей! Мы должны объединиться и вместе создать новый мир. Но только от нас зависит, каким он будет: жестоким или добрым. Мы должны решить это прямо сейчас.

Я замолкаю, обессилено раскачиваясь, слезы катятся из глаз сами по себе, я не могу контролировать их. Устала, слишком устала. Я просто маленькая девочка, которая не была готова к такому. Я только-только вступила во взрослую жизнь, и не могу быть великой, не могу спасти всех, если они не хотят, чтобы их спасали.

Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Хочу жить где-то далеко, в маленьком городке на окраине леса, собирать травы, любить своего мужчину, когда-нибудь родить ребенка и растить его счастливым. Я слишком слаба для всего того, что происходит сейчас. Слишком слаба.

Маги кидают оружие на землю, сначала несколько человек, потом еще, еще, и вот уже все оставшиеся в живых молча уходят в сторону Аркадиса. Волки, тихо рыча, разворачиваются в сторону Мескалы. Всего за полчаса местность вокруг пустеет. Остаюсь только я, Мир и фиолетовый дым, выплывающий из трещины в Земле и растворяющийся в желтоватом от Луны свете ночи.