Глава 40

Пятое новебриля. Утро

Лиора Местр

Дервин ушёл надолго, я успела и поплакать, и умыться, и закрыть плотные ставни, и задёрнуть светонепроницаемые шторы, и даже убедить себя, что не всё так плохо.

А когда он вернулся, лёг рядом и обнял меня, я искренне поверила в то, что мы всё преодолеем. Как-то преодолеем. В конце концов, всегда может быть хуже. Потеря дара могла быть окончательным приговором, а у нас вроде как ещё есть надежда. И магию я чувствую, по крайней мере — магию Дервина.

Мы проснулись на закате, едва не проспав сумерки. Быстро оделись и вышли на площадку к храму, где молча позанимались. К концу зарядки муж уже был переполнен силой, а я по-прежнему не чувствовала ничего, но запретила себе расстраиваться.

После обильного вечерника нас ждали грязи. Часть берега для приватности отдыхающих поделили на маленькие деревянные кабинки, каждую со своим выходом в воду. Глинистое дно было растоптано и размешано сотней ног, а озёрная вода у кромки стала не просто непрозрачной — насыщенно-серой.

— Основные правила: ни в коем случае не плавать в озере, — строго проговорил служащий. — Глубже, чем по пояс, не заходить. Поверхность выглядит гладкой, но внутри — сильнейший водоворот. Со дна поступает горячая вода, иногда обжигающе горячая, так что есть шанс круто ошпариться. Такое бывало, — тяжёлым взглядом посмотрел он на нас, словно оно бывало по нашей вине.

— Но у берега безопасно?

— У берега — да. Если заходить не глубже, чем по пояс. На глубине действуют мощные восходящие и нисходящие потоки. Вода бьёт со дна горячими ключами, а холодные потоки опускаются вниз. Течение непредсказуемое — человека может резко утянуть в омут, даже пикнуть не успеет, — академическим тоном проговорил служащий. — Очень сильная циркуляция. Даже понтоны на дно утягивает. Сколько раз тут пробовали строить понтоны, заборы или настилы — озеро всё сжирает, а потом выплёвывает на дальнем берегу, — он махнул рукой на противоположную сторону, выглядящую необитаемой. — Там вообще лучше не купаться. В любой момент может бревном шибануть из-под воды, даже и не заметишь его, пока не станет поздно.

— Оптимистичный инструктаж, — тихонько пробормотала я.

Служащий продолжил:

— В кабинках есть отопление, всё же воздух-то холодный зимой. Можете отрегулировать. Вот вам рубашки и панталоны, после принятия грязевых ванн оставите их в корзине для использованного белья в углу. У душевой комнаты две двери — в грязную зону и в чистую, носильные вещи лучше оставляйте в чистой, иначе не отстираете потом. Имейте в виду, что грязь оставляет светлые пятна на тёмной одежде и даже волосы осветляет, — добавил он. — На всякий случай надевайте шапочки.

Шапочки нам тоже выдали. Вид у них был, мягко говоря, потрёпанный, но привередничать — не в моих правилах. Я переоделась первой, на выданные слегка побитые жизнью панталоны посмотрела скептически и решила остаться в одной рубашке, доходившей мне почти до колен.

Когда мы наконец были готовы, вышли в грязевую зону, отгороженную от соседних деревянными щитами. Вроде и озеро хорошо видно, и есть ощущение некоторой приватности. Ноги увязали в тёплой грязи, и было немного щекотно. Я хихикнула, хлюпая по ней ногами. Ощущение такое, будто встаёшь в жидкую, существенно остывшую, но пока ещё тёплую кашу, в которой, кстати, периодически попадаются какие-то комочки.

— Если бы эта каша была ещё немного подгоревшей снизу, можно было бы подумать, что это я её приготовила.

Дервин улыбнулся:

— Не наговаривай на себя. Вкусную ты кашу варишь. Я пробовал.

— Ещё хочешь? — щедро предложила я, зачерпнув ладонью грязи погуще, а потом взяла и кинула ею в него.

На застиранном сером полотне рубашки появились первые пятна, а Дервин так картинно оскорбился, будто не собирался сейчас прямо в эту грязь сесть…

— Сама напросилась! — радостно объявил он и попёр на меня, широко расставив руки.

Я азартно завизжала и принялась от него убегать, скользя по глинистому дну. Он, конечно, поймал меня почти сразу, макнул в грязь по самую шейку, а потом обхватил руками и долго, с чувством целовал.

Я прислонилась к его пока чистому плечу щекой и, улыбаясь, призналась:

— Как же мне хорошо с тобой! Просто невероятно хорошо!

— Ты моя необыкновенная, — снова поцеловал меня он.

Было так странно это слышать. Разве можно быть дефективной для всех и при этом необыкновенной для кого-то одного? Видимо, можно, потому что Дервин не лгал. Я готова была поклясться на жизни, что он говорил правду.

Смеясь и дурачась, мы пробултыхались в грязи ещё добрый час и поначалу не собирались уходить, но тут в соседней кабинке появилось шумное семейство: громогласная мать и трое детей, старший из которых ломающимся фальцетом через фразу тянул:

— Мам, ну хва-а-атит!

— Что «хватит», что «хватит»? — отзывалась та. — Я тебе говорю: надень рубашку.

— Мам, ну хватит! Тут не холодно, а она прилипнет к телу противно.

— Так неприлично в одном белье расхаживать! Чай не дома!

— Мам, ну хва-а-атит! Тут никого, кроме нас, нет!

На этом месте Дервин громко и чрезвычайно выразительно кашлянул, а я захихикала.

Соседи ненадолго притихли, но минут десять спустя пошло-поехало по новой. Мать семейства всё время что-то хотела от сына, а сын всё время хотел, чтобы от него перестали чего-то хотеть, и векторы у них никак не совпадали.

— Пойду поплаваю немного.

— Не ходи далеко!

— Мам, ну хва-а-атит! Тут неглубоко.

— Кому говорили про течения?

— Да это детские пугалки, — беспечно отозвался парень и наконец появился в поле нашего зрения.

Щуплый, с торчащими костлявыми лопатками и острыми локтями-коленками, составляющими примерно две трети его телесной массы. Оставшуюся треть составляла лохматая светлая голова, слишком большая для такого тщедушного тельца.

— Не ходи глубоко!

— Мам, ну хватит! Я по пояс! — противным голосом протянул он и закатил глаза.

— Вот так матери рожают их в муках, а они потом через губу разговаривают, — цокнула я, неодобрительно наблюдая за подростком. — Знал бы он, сколько я бы отдала, чтобы со своей мамой поговорить хотя бы раз. Я уже почти не помню её голос.

Дервин обнял меня крепче и поцеловал в единственное оставшееся более-менее чистым место — в нос.

— Мне очень жаль, что ты так рано потеряла родителей. И не представляю, каково пришлось Брену. Если бы я сейчас остался единственным опекуном Альтары, я не стал бы длить бесполезные мучения и просто сразу сошёл бы с ума.

Я улыбнулась:

— Брен тоже немножечко сошёл, но у нас в семье не принято говорить об этом вслух.

Пока мы обменивались этими репликами, подросток с противным голосом плескался неподалёку, то присаживаясь в воду, то вставая во весь рост.

— Выйди из воды, ты глубоко зашёл! — скомандовала мать.

— Мам, ну хва-а-атит, тут никакого течения нет, — отозвался тот.

— А ну-ка, выйди из воды! — повысила голос та, и в тоне проскочили встревоженные нотки.

Дервин повернулся лицом к озеру и посмотрел на парня, чья голова уже была довольно далеко от берега. Там ещё мелко или уже не очень?

Мне стало не по себе.

Подросток привстал над водой, а потом на мгновение ушёл под воду с головой. Ушёл и… не вынырнул обратно.

Дервин отпустил меня из объятий и приподнялся.

— Кренна-а-ард! — завопила мать.

Светлая голова на мгновение показалась над поверхностью, подросток жадно глотнул воздух, а потом вдруг опять ушёл под воду.

Тихо, молча.

Плеснула вода — это показалась рука. И тут же исчезла.

— Кренна-а-ард! — снова закричала мать.

Дервин стремглав сорвался с места и поскакал в ту сторону, разбрызгивая мутную, густую воду.

Я даже остановить его не успела, ничего не успела сделать. Раз — и он уже полугребками-полупрыжками добирается до места, где только что показывалась голова подростка. Два — и следом бежит ещё один мужчина, пожилой и грузный. Но так медленно…

Я вскочила на ноги и шагнула следом, остановилась, когда вода дошла мне до пояса. Грязная мокрая рубашка облепила тело, и на открытом воздухе мгновенно стало холодно. Я зябко поёжилась.

Дервин был впереди, в каких-то семи-восьми шагах от меня. Он то нырял, то выныривал, отплёвываясь. Его мощные плечи показывались над водой, а потом уходили под неё.

И каждый раз, когда его фигура скрывалась в мутной голубовато-серой бездне, меня сковывало не только холодом, но ещё и страхом. Я попыталась позвать мужа, но не смогла — поперхнулась ледяным воздухом. Мокрые грязные волосы повисли сосульками, прилипая к спине и неприятно оттягивая голову назад, но я этого почти не замечала.

К воде подбежали служащие, сняли со стен кабинок спасательные круги и пошвыряли их в воду. Промчались мимо меня скачками, но остановились буквально в двух шагах впереди. И то, как они остановились, почему-то испугало меня сильнее всего.

Стало жутко.

— Дервин? — сдавленно позвала я, не видя его за чужими спинами.

— Выйдите из воды! — скомандовал служащий пожилому мужчине, спешившему на помощь.

— Но… — попытался возразить тот.

— Всем выйти из воды! — громко приказал служащий, но люди лишь столпились у кабинок, там, где грязная вода доходила примерно до колен.

Наконец над водой показалась тёмная макушка Дервина, и я выдохнула с облегчением. Он в два гребка доплыл до спасательного круга и обхватил его рукой.

А потом… а потом взял и нырнул, только уже вместе с кругом.

— Куда⁈ — ругнулся служащий, у которого в руках натянулась верёвка.

— Может, он видел мальца того? — неуверенно спросил второй.

Оказалось, круги были привязаны к кабинкам. Верёвка в руках служащего вдруг рванулась с такой силой, что он вскрикнул и выпустил её из пальцев. Она хлестнула кого-то по ногам, пока выпрямлялась, вытянулась струной и ушла под воду. Значит, ещё есть шанс по ним выбраться?

— Ну всё, утянуло… — сокрушённо проговорил первый служащий.

— В смысле «утянуло»? — хрипло переспросила я, глотая ледяной комок страха.

— Говорили же вам — не лезть в воду! Каждый год одно и то же, — с досадой ответил он.

Веревка странно вибрировала, пуская рваные круги по воде.

— Но вот же она… он же там… — шокированно выдохнула я, видя, как они разворачиваются.

— Креннард? Креннард? — забилась в истерике мать подростка, и я только теперь вспомнила ещё и о нём.

— Боги, их же там двое! — воскликнула я. — Сделайте что-нибудь!

— И что прикажете делать, нобларина? Третьим стать? — зло спросил служащий.

Я вытаращилась на него, не в силах ответить. И в этот момент верёвка дёрнулась снова, а потом спасательный круг пробкой выскочил из-под воды, а за него держался полуживой подросток.

— Кренна-а-ард! — снова завопила мать, на этот раз с дикой надеждой в голосе.

Служащие слаженно схватились за верёвку и потянули спасательный круг на себя, верёвка теперь болталась свободно, а круг держался на поверхности.

— А Дервин⁈ Дервин⁈ — закричала я, кинувшись к парню.

Тот изрыгнул мутную воду изо рта и носа, дрожа всем телом. Я подбежала к нему и затрясла за плечи:

— А Дервин?!? Где он?!?

— Он меня выпикх-хнул. Он за мной пх-лыл, — откашливаясь, ответил тот, дёрнул головой и неловко обернулся, всё ещё отчаянно цепляясь за круг.

За их спинами озеро было абсолютно ровным. Как идеально гладкое зеркало, отражающее затянутые тучами небеса.

Ни всплеска, ни ряби… ничего!

И это неестественное спокойствие озера вдруг обрушилось на меня невероятно тяжёлой, отшлифованной лунным светом плитой.

Я внезапно осознала, что если Дервин вот сейчас, в эту секунду не покажется на поверхности, то хорошо уже не будет.

Я всегда верила, что всё к лучшему, что всё обязательно будет хорошо.

И теперь со всей остротой осознала — не будет!

В глубине вдруг засияли магические сполохи — а по ногам прошлись слабые электрические импульсы.

— Дервин… — сипло позвала я, а потом побежала по грязи, по самому краю озера. Сначала в одну сторону, потом — в другую.

Где-то вдалеке раздался тихий всплеск, и я рванула туда по кромке воды, скользя на глинистом берегу, падая и снова вставая.

Рубашка встала ледяным колом, причиняя боль и натирая.

Я долго бежала до другого берега озера, о котором говорил служащий. Бежала так, что у меня запылали лёгкие, а ноги начало сводить судорогой. Вдалеке виднелся светлый блик, слишком светлый, чуть странный. Я бежала и молила Гесту, чтобы это был Дервин… но только не спиной вверх!

Ещё один тихий всплеск — и рядом со мной вынырнуло нечто странное. Я кинулась туда, но это оказалась лишь тряпка.

Вода местами странно пузырилась и пучилась едва заметными буграми, а я бежала туда, где видела светлое пятно, и молилась, молилась, молилась чтобы это был муж.

Светлый блик действительно оказался Дервином, он словно завис на поверхности воды, и издалека мне не было видно, дышит он или нет.

— Дервин! — срывающимся голосом позвала я и полезла глубже, чтобы вытянуть его.

Тело было тёплым, да и не успело бы оно остыть в такой воде…

Пульс… дыхание… скрюченными от холода пальцами я нащупала слабый ритм, а потом поняла, что он дышит, просто оглушён.

Как же плохо без дара! Просто невыносимо!

Потянула Дервина за собой к берегу, благо плотная вода хорошо держала тело на поверхности. Но он всё равно был таким тяжёлым! Кажется, даже тяжелее, чем в тот день, когда я вытаскивала его из разбившегося маголёта.

«Это всё пироги и шулюмы!» — со злостью подумала я, а потом принялась звать на помощь.

Вытащив мужа на берег по грудь, я с трудом повернула его набок, чтобы помочь откашляться, но воды в лёгких, кажется, не было. Похлопала его по щекам, и он начал приходить в себя. Открыл глаза, сфокусировался на моём лице и тихо прошептал:

— Лира, ты такая красивая…

Я разрыдалась, размазывая грязь и злые слёзы по лицу.

— Ты чуть не погиб!

— Я хорошо плаваю… но течение тут мощное, конечно…

— Тебя чудом вынесло сюда!

— Нет, я сам выплыл, просто голова кружилась сильно, я перевернулся на спину, чтобы подышать… Лира… ну не плачь, всё же хорошо, а тебе нервничать нельзя.

Я стукнула его по груди и зарыдала ещё горше — на этот раз жалея себя.

С таким мужем нужно везде с собой носилки таскать. На колёсиках. Иначе спина не выдержит!

— Парень тот выплыл? — обеспокоенно спросил Дервин, поднимаясь на ноги и обнимая меня. — Боги, да ты просто ледяная! Ляг в воду, она тёплая…

— Не хочу я в эту воду! — тут же всхлипнула я.

Помощь подоспела к моменту, когда уже была не нужна. Прибывший целитель осмотрел Дервина, но с ним всё было в порядке, он даже озёрной воды не наглотался.

Чувство дикого страха отпустило, уступив место холоду. Ледяная грязная рубашка облепляла тело, натирала кожу и причиняла боль. Налетел ветер, и у меня застучали зубы. Дервин обнимал меня со спины, пытаясь согреть, но от этого мы только шли медленнее.

Мне снова остро не хватало дара — разогнать кровь, унять боль, усилить мышцы. Да я никогда даже отчёта себе не отдавала в том, насколько он важен…

К моменту, когда мы наконец подошли к своей кабинке, скандал возле неё набирал обороты. Мать орала на своего сына и хлестала его по пунцовым щекам. И вот я — категорический противник телесных наказаний, но тут… тут захотелось подойти и пару оплеух добавить от себя.

— Ма-а-ам, ну хва-а-атит, — фальцетом ныл тот.

Дервин шагнул в их сторону, и при виде него мать замолкла. Он стиснул плечо подростка и сказал:

— Ты становишься взрослым не тогда, когда начинаешь делать то, что ты хочешь, а когда начинаешь отвечать за то, что ты сделал. Только так и никак иначе.

Муж несколько секунд пристально смотрел в широко распахнутые глаза подростка, а потом повернулся к его матери:

— Думаю, он всё понял.

Дервин завёл меня в душ. Вода лилась тёплая, но казалась обжигающей, хотя я никак не могла согреться даже под её потоком — просто стояла и тряслась, пока муж отмывал меня от грязи и извинялся:

— Лирочка, необыкновенная моя, я же не специально, — виновато бормотал он, в который раз заглядывая мне в глаза. — Я честно не хотел тебя нервировать… но что было делать? Не мог же я позволить ему утонуть?

Я не отвечала — зуб на зуб не попадал, да и нечего было мне ответить. Просто тряслась и молча смотрела на мужа, такого живого, бесконечно родного и виноватого.

Решив, что мы уже достаточно чистые, он вытер меня пушистым полотенцем и помог одеться, а потом отвёл в номер и уложил в постель.

— Больше никаких грязей… ненавижу грязи… — всхлипнула я, а Дервин продолжал обнимать меня и шептать на ухо нежности.

А я всё ещё мёрзла — под одеялом и в горячих руках мужа.

И лишь несколько часов спустя наконец немного согрелась и уснула.

Проснулась в утренних сумерках — с саднящим горлом, раскалывающейся головой и ломотой в мышцах. Грудь, подмышки и живот саднило. Оказалось, что я натёрла особенно нежные участки грязной рубашкой.

Озноб — а это оказался именно он — никуда не делся, только усилился. Я с трудом выползла из постели и добрела до ванной, где намазала растёртые до кровоподтёков участки кожи заживляющей мазью и посмотрелась в зеркало. Под глазами залегли тёмные круги, а волосы торчали белой паклей. Грязь высветлила их практически добела.

Я с трудом сглотнула, поморщившись от боли. Дервин как раз поднялся.

— Сделать тебе отвар?

— Нам нужно на зарядку.

Он нахмурился, подошёл ближе и положил ладонь мне на лоб.

— Ты вся горишь! Какая зарядка?

— Я хочу вернуть дар. Значит, зарядка.

— Давай просто постоим под лунным светом? — предложил Дервин, и я согласилась.

Одевание далось тяжело. Хотелось на всё плюнуть и прилечь, но я запретила себе малодушничать и сдаваться.

Дар. Мне нужен мой дар. Я должна его вернуть!

Из гостиничного комплекса мы выползли на закате, и дорога до храма показалась мне пыткой, но я её выдержала, а потом осела на нижнюю ступень и подставила лицо убывающей Гесте, прошептав одними губами:

— Пожалуйста, верни мне дар… Я знаю, что никогда не ценила его. Если это был урок, то он усвоен. Пожалуйста… очень прошу!

Ничего не произошло. Я не почувствовала ни искорки, ни малейшего тепла в груди. Только холодный воздух врывался в лёгкие с каждым вдохом, выстужая их и заставляя мёрзнуть ещё сильнее.

Возвращаясь домой, я дала себе слово не сдаваться.

Вообще, я всегда ненавидела режимы, расписания дня и все иные проявления дисциплины, упорно навязываемые сестрой, но сейчас остро скучала по ней.

Она бы знала, что делать. Она всегда знает, что делать. У неё всё всегда разложено по полочкам.

Но… я тоже так смогу, если очень захочу. А я хочу! Теперь — хочу!

И дар свой вернуть хочу, и для Дервина стать нормальной женой, которую не нужно беречь от любого сквозняка, которая не заблудится в трёх улицах и не спалит кухню, если решит приготовить отвар.

Обессиленно рухнув на постель, я дала себе слово соблюдать клятый режим так, словно от этого зависела моя жизнь.

Вот только подступившая болезнь будет играть против меня, и я чувствовала, что обычной простудой не отделаюсь.

И как её лечить, если любое воздействие магией запрещено?