Глава 41

Десятое новебриля. После полуночи

Лунара Боллар

Неделя прошла в относительном спокойствии.

Эва с Бреном отдали книгу Скоуэру, но это ничем не помогло расследованию, а потенциальный покупатель оказался обычным старичком-антикваром, слегка помешанным на драконах.

Разумеется, Эва прекрасно это знала.

Разумеется, все быстро об этом догадались.

Разумеется, она ни капли не сожалела о содеянном.

Разумеется, принц жутко разозлился, когда вскрылась правда.

Разумеется, она посмеялась над его реакцией и беззастенчиво пофлиртовала со Скоуэром.

Так как командор опасался новых покушений, то выделил Трезану отдельную комнату, куда было категорически запрещено заходить всем прочим, даже его друзьям. Внутри установили какие-то особые защитные контуры, и никому в здравом уме совершенно не хотелось проверять их действие на себе.

Вестей от Лиры с Дервином не поступало, и это слегка беспокоило, зато Валентайн начал чувствовать себя существенно лучше. После взбесившей его Эвиной выходки он начал вставать с постели и ходить по медблоку, отчего я радовалась, а Адель страдала, ведь теперь доставалось и ей.

Не так готовишь, сидишь сутулая, режим не соблюдаешь, вовремя спать не ложишься, о ребёнке не думаешь, ешь какую-то вонючую дрянь, лучше поешь кашки. Не хочешь кашку? Ишь, какая капризуля выискалась! Лучше бы в столовой сказала, чтобы сделали биточки. Ах, не любишь биточки? Да ты ничего не понимаешь!

Адель в долгу не оставалась.

Вы не делаете зарядку, не то едите, не так стоите, не вовремя пьёте зелье, вам же сказали утром, а сейчас уже почти полдень! Чего вы не спите, сон необходим для восстановления. Лягте и лежите, чего вы всё ходите и ходите? А теперь встаньте и походите, вы сегодня всю ночь лежали, а это замедляет восстановление.

В общем, на протяжении последних ночей они сначала донимали друг друга, а потом с чувством жаловались мне, требуя повлиять на вторую сторону.

Я словно застряла между молотом и наковальней, потому что ни беременной сестре, ни больному жрецу ничего выговаривать не хотела, обоим сочувствовала, но при этом регулярно прикладывалась к успокоительному, потому что даже моё хвалёное терпение начинало потихоньку сбоить.

Мысль о том, чтобы сбежать из этого дурдома в клинику к Ячеру, меня никак не покидала, а он написал новое письмо, напоминая о своём приглашении.

Но бросить Адель в части одну и оставить Валентайна без заботы я никак не могла.

Эва, кстати, всё же подала документы на перевод, только принц, видимо, деятельно этому мешал, потому что с радостью подписанное её начальником прошение внезапно потерялось в Имперской Канцелярии сначала один, а потом второй раз.

Но Эва была не из тех, кто легко сдаётся, поэтому я мысленно сделала ставку на её упрямство и ждала, когда она прибудет в часть, чтобы самой получить возможность уехать.

Адели о своём намерении я рассказала, и она целиком поддержала моё стремление, порадовавшись за меня.

Мы как раз пили чай в кабинете, когда принесли почту.

Адель всполошилась:

— Есть письмо от Лиры?

Я просмотрела четыре конверта, обрадованно воскликнула:

— Есть! — и вскрыла конверт подрагивающими от нетерпения пальцами.

К сожалению, письмом короткую записку могла назвать лишь такая оптимистка, как сама Лира, а её с нами не было.

«Дар пока не восстановился, я приболела, но всё будет хорошо. Дервин обо мне заботится. Напишу позже».

…и всё!

Ни слова о том, что писала ей я, ни слова благодарности за то, что я прикрыла её перед Бреном, ни слова возмущения, что я солгала от её имени! Ни-че-го!

— Кажется, что-то случилось, — нахмурилась Адель. — Иначе она бы исписала три листа о вкусах местных супов.

— Похоже на то, — признала я, перечитав нелепую записку трижды. — Думаешь, она заболела всерьёз?

— Либо заболела, либо не получала твоих писем, либо настолько увлеклась медовым месяцем с Дервином, что о нас не думает и не вспоминает, — предложила три самых очевидных варианта Адель.

Я промолчала, не желая делать никаких выводов, и села за ответное письмо, где рассказала о новом законе, который находился на рассмотрении в Синклите, об улучшениях в самочувствии жреца и о полученном от командора Блайнера одобрении на то, чтобы Эва заняла место Лиры, по крайней мере, на время.

О плане Кайры упоминать не стала, у них возникла какая-то проволочка, и рассказывать пока было не о чем. Остальные сёстры уже были в курсе готовящегося «покушения», и все ждали отмашку от Кайры.

Расквитаться с таинственным заказчиком хотелось до того, как будет принят новый закон, ведь если тот отзовёт вознаграждение за голову Брена, то мы так и не выясним, кто стоял за покушениями.

Закончив с письмом, я заглянула к жрецу, обнаружив его одетым в хламиду, а не в больничную робу.

— Вы уже настолько хорошо себя чувствуете? — обрадовалась я.

— Получше… — проскрипел он и добавил, глядя за окно: — Ночь сегодня чистая, как слеза Гесты. Проводи-ка меня до храма, Лунарочка.

— Рано вам ещё до храма ходить, — возразила я.

Но куда там!

Жреца было не переспорить.

В итоге мы с Аделью заставили его накинуть на плечи плед, а я самым подлым образом принудила надеть ещё и подштанники. Нам повезло, что жрец был не настолько резв и силён, чтобы сопротивляться, и поэтому под нашим натиском он в конце концов сдался, когда я упомянула пневмонию.

— Ну конечно, подштанники же первейшее средство от пневмонии, — проворчал он, одеваясь.

Мы пошли в храм вдвоём, оставив Адель дежурить в одиночестве.

Валентайн с кряхтением волочил ноги, несмотря на подпитку моей силой и поддержку под локоть. Из его ослабевшей руки едва не вываливался посох, но старик упрямо шёл к храму, а я попробовала противостоять лишь один раз:

— Может, вам всё-таки лучше в постель?

— Может, тебе лучше помолчать, дщерь моя? — язвительно проскрипел он, тяжело дыша.

Дорога до храма казалась бесконечной, и к её концу я почти целиком тащила жреца на себе. Обратно я его не донесу, придётся звать подмогу. Но и отказать ему в том, чтобы он воззвал к своей богине в храме, я не могла.

Когда мы преодолели небольшую ступеньку и оказались на плоской площадке, окружённой резными колоннами, я вздохнула с облегчением. Старик осел на припорошённые снегом каменные плиты и тяжело привалился спиной к вырезанному из мрамора алтарю.

Ночь притаилась в кронах деревьев, и было удивительно тихо. Убывающая Геста обнимала своим светом весь храм, и Валентайн довольно зажмурился в её лучах, словно его обхватили невидимые руки богини. В лунном свете ссохшееся морщинистое лицо казалось фарфоровым.

Я молча села рядом со жрецом и тоже подставила лицо лунному свету.

— А теперь дай руку и не вздумай возражать, Лунарочка, — голос Валентайна прозвучал неожиданно твёрдо, словно сама Луноликая придала ему сил.

Старик взял меня за ладонь, едва ощутимо сжал её сухой рукой и сурово посмотрел на небо, где в бархатистых тёмных водах небосвода купалась его богиня.

— Геста, прошу тебя благословить брак сына и слуги твоего, Валентайна Абержа, и дочери твоей, Лунары Боллар.

Пока сморщенные губы бормотали заклинание, я сидела с широко распахнутыми глазами, не смея протестовать.

Что же он творит?

Геста не благословляет фиктивные браки!

А жрецам и вовсе запрещено жениться!

Валентайн упрямо проговаривал слово за словом, рисуя скрюченным пальцем брачный узор.

Слабая, едва заметная магия замерцала в лунном свете и погасла. Родовая печать на виске Валентайна не изменилась.

Богиня отказала.

— Нет, Геста, ты мне это брось! — неожиданно сердито хлопнул старик рукой по своей костлявой коленке. — Я отдал тебе свой век! Я жил тобой, дышал тобой, отдал тебе всю молодость и все свои силы. Наставлял детей твоих, хотя, будем честны, некоторые из них — дебилы бесполезные. Я провожал духов детей твоих и возвращал их обратно, коли без времени они отлетали от тел. И я никогда ни о чём не просил для себя. Никогда, Геста! И вот сейчас я обращаю к тебе душу в последней просьбе — дай мне уйти с миром и унести с собой проклятие Лунары. Дай мне снять это бремя с её плеч, ты сама знаешь, что она не заслужила его! Благослови брак сына и слуги твоего Валентайна Абержа и дочери твоей Лунары Боллар!

— Не надо, — взмолилась я. — Я не хочу! Не такой ценой!

По моему лицу струились слёзы, а Валентайн сурово посмотрел на меня и сказал:

— Моё время пришло, Лунарочка. И всё, чего я хочу — это забрать проклятие с собой. Уйти с миром и на своих условиях. Ты не можешь отказать мне в последнем желании.

Я разрыдалась и обняла его:

— Но…

— Я всё сказал. Никто не вечен, а я загостился на этом свете.

Старик поджал губы и упрямо уставился на луну, равнодушно сияющую в небе. На этот раз слова заклинания звучали громче и отчётливее, дребезжа негодованием в голосе жреца. Всё повторилось — и свечение, и рисунок заклинания… и молчание богини.

Геста не благословляет фиктивные браки…

— Луноликая… — голос клокотал в старческой тощей груди и вырывался наружу хриплыми, рваными звуками, но Валентайн сдаваться не собирался.

Он, трясясь всем телом, поднялся на ноги и заставил встать меня. Выпрямился во весь рост, глядя на свою богиню сердито и решительно:

— Забери мой дух, но позволь уйти так, как жил: облегчая страдания и боль, даруя надежду и веру в тебя, Геста. Я знаю, что милосердие твоё безгранично, и даже жреца своего ты простишь за проступок, коли он сделан во благо! Жизнью своей молю — благослови брак сына и слуги твоего Валентайна Абержа и дочери твоей Лунары Боллар! — голос обрёл неожиданную глубину и стал вдруг совсем иным.

Глухим, но при этом невероятно мощным, проникающим в каждую клеточку тела. И когда этот голос в третий раз принялся читать слова брачного заклинания и оплетать нас древним узором, лунный свет подчинился ему. Всё вокруг задрожало от напряжения и засияло так ярко, что я на секунду зажмурилась, утирая пальцами леденеющие на морозе слёзы.

— Благодарю тебя, Луноликая, — прошелестело в конце.

Тело жреца обмякло, я едва смогла удержать его на весу и медленно опустить на каменные плиты. Магическая печать на его виске изменилась, и я не верила своим глазам, глядя на элементы моего собственного, знакомого с детства родового узора.

Геста не благословляет фиктивные браки, но она милосердна!

— Вот так, Лунарочка, — губы жреца дрогнули в печальной улыбке. — Мужа выбирай с умом и будь счастлива, девочка. А коли среди духов пойдёт хвастовство, чья жёнка краше, так старый Валентайн всех за пояс заткнёт!

Рыдания душили, я прижала к груди седую голову жреца и погладила по редким, встопорщенным волосам.

— Ну чего ты, маленькая моя… всё хорошо. Всё будет хорошо… Главное — будь счастлива.

— Спасибо, — я гладила морщинистое лицо дрожащими пальцами и чувствовала, как из жреца медленно утекает жизнь.

— Будь счастлива Лунарочка. И в книге моей последнюю строчку заполни. Я хранил её для тебя.

Я попробовала поделиться силой, но она лишь растеклась по звенящему от лунного света пространству и растворялась в морозной тишине.

— Надо же… кто знал, что я женатым помру… Причудливы лунные дорожки во тьме, никогда не знаешь, куда приведут.

Валентайн коснулся трясущимися пальцами моего заплаканного лица и улыбнулся, а потом в последнем усилии перевёл взгляд на сияющую на небе луну и едва слышно прошептал:

— Я готов, Геста. Прими меня в объятия свои…

И без того лёгкое тело вдруг показалось невесомым. Одрябшие веки смежились навсегда. Из груди вырвался последний выдох — почти незаметный. Я уткнулась лицом в тёмную мантию жреца и завыла, расколотая пополам чувством утраты и безумной благодарности.

Слёзы катились по моим щекам и падали на мёртвое лицо жреца, ставшего мне почти родным, и я никак не могла остановиться. Плакала и плакала до самого рассвета, пока первые лучи Солара не расплескали по земле киноварь нового дня, а Геста с Танатой не побледнели, почти растворившись в лазури светлеющего неба.

Я разгладила морщины на мёртвом лице, умытом моими слезами, аккуратно уложила тело, прибрала вспушённые волосы и перед ликами всех трёх богов поклялась:

— Однажды я рожу сына и назову его вашим именем. И для меня будет честью, если Геста позволит вашему духу возродиться в нём, Валентайн.

Одиннадцатое новебриля. После рассвета

Я так и не решилась оставить тело Валентайна в одиночестве, это казалось мне неправильным, да и от рыданий всё расплывалось перед глазами, я просто не видела, куда идти.

Уже в лучах Солара меня нашли курсанты, позвали подмогу и отнесли одетого в хламиду жреца в казённый склеп, где находили последний покой тела тех, у кого не было семьи.

Адель грустно обнимала меня и тоже плакала, командор зачитал скорбную речь, а часть курсантов вздохнула с облегчением, за что я их почти возненавидела в тот момент.

Леввек долго топтался у склепа с виноватым видом, а потом нашёл где-то кусок льда и вырезал из него красивый венок.

Я осознавала, что он растает весной, но теперь ничего лучше и пожелать бы не смогла.

За всей этой суетой никто не обратил внимания ни на изменившуюся височную печать Валентайна, практически погасшую после смерти, ни на мою собственную.

Когда около полудня я вернулась в комнату, убрала растрепавшиеся пряди с опухшего от слёз лица, оказалось, что моя печать не сильно-то изменилась… изменилась, конечно, но не так, чтобы это бросалось в глаза. При желании можно прикрыть верхнюю часть височной печати волосами, а нижняя осталась практически прежней.

Я так никому и не сказала о поступке Валентайна, просто не могла подобрать слова, а когда попыталась поговорить с Аделью, горло сдавило спазмом, от рыданий я начала захлёбываться, и ничего внятного выдавить из себя просто не получилось.

Повалившись на постель, уткнулась лицом в подушку и плакала до тех пор, пока не уснула.

На следующую ночь я встала с тяжёлой головой, а часть теперь казалась мне чужой, неуютной и даже враждебной. И дело вовсе не в трауре, в который она погрузилась, а скорее в ощущении, что я здесь больше никому не нужна.

Приняв душ и кое-как одевшись, я пошла искать Адель и обнаружила её в компании Эвы.

— А мне подписали перевод, — пояснила она. — Соболезнования насчёт твоего старичка. Знаю, насколько сильно ты была к нему привязана.

Вместо того, чтобы всё рассказать сёстрам, я разревелась снова, и они теперь уже вдвоём отпаивали меня успокоительным.

— Я хочу… — всхлипнула я. — Хочу уехать в другую клинику, к Ячеру.

Адель пересказала Эве подробности, пока я пыталась остановить неконтролируемый поток слёз.

— Езжай, конечно, — горячо поддержали обе, а Эва ещё и добавила: — И не стесняйся, проси ещё более высокое жалование. Судя по всему, ты ему очень нужна.

— Я… только сначала дома, наверное, побуду несколько дней, — пробормотала я. — Не поеду же я в другую клинику в таком виде? Но и тут остаться я тоже не могу… не могу-у-у…

— Давай я организую тебе транспорт, — предложила Адель и крепко обняла меня: — Уночка, бедная, мне так жаль…

В итоге Эва помогла мне собрать вещи, а Адель нашла интенданта Лейна, и тот лично отвёз меня домой, в пустующую резиденцию Болларов.

По плану Кайры все сёстры должны были собраться здесь после сымитированного покушения на Брена, а пока я осталась одна и плакала, плакала, плакала…

С одной стороны, я испытывала безумную благодарность Валентайну за его любовь и жертву, с другой — была совершенно не готова к переменам. Мне казалось, что впереди ещё несколько лет возможности работать и совершенствовать навыки, а теперь получалось, что придётся идти замуж.

А уж если идти, то на своих условиях, так? Раз брак неминуем, лучше уж начать разговор об этом самой, чем ждать у моря погоды. Возлюбленного у меня нет, да я никогда и не испытывала особой симпатии ни к одному из знакомых мужчин, а на брак смотрела скорее как на сделку.

Неожиданно мне вспомнился Ячер, но мысли о нём я быстро отогнала. Во-первых, он ясно дал понять, что брак его не интересует, так что глупо рассматривать его в качестве потенциального жениха. Во-вторых, ему скорее подошла бы Эва, такая же дерзкая и ядовитая на язык, как он сам, а со мной ему быстро станет скучно.

Именно поэтому сейчас сомнений в том, в какой род мне предстоит войти, не было. Я всегда говорила, что если бы могла выйти замуж за Корвигеля, то сделала бы это, вот и настал момент держать слово.

Корвигели — единственный род, который не отвернулся от Болларов, который помогал на протяжении стольких лет и который однозначно не заинтересован в смерти Брена, а значит, находится вне подозрений. Когда-то давно мы с сёстрами решили не знакомиться с потенциальными женихами, чтобы не травить себе душу, но вроде бы внешне они были вполне приятными, разве что невысокими, так я и сама небольшого роста.

А что до сплетен о том, что в их семье принято наказывать женщин ремнём, то это было просто смешно. Во-первых, глупо верить всяким слухам. Во-вторых, Блайнеры, вон, реально практикуют такие наказания, выпорол же Моэру отец. А сёстры за Блайнеров пошли и не особо в своём выборе сомневались. И потом — я целительница. Если муж посмеет поднять на меня руку, я устрою так, чтобы она у него отсохла.

Нет, истинная нобларина никогда не позволит дурно с собой обращаться.

Единственное, за что я действительно хотела бы побороться — так это за право практиковать и дальше, хотя бы два-три дня в неделю. Да, среди аристократок не принято работать, особенно если есть дети, но я любила медицину всем сердцем и не представляла жизни без неё.

В общем, спустя некоторое время я решила, что раз скрыть изменившуюся печать надолго всё равно не получится, то нужно обо всём рассказать брату и выставить собственные условия для помолвки — в том числе и имя первенца. А вот если Корвигели их не примут… тогда и думать, что делать дальше.

Тринадцатое новебриля. После рассвета

Брат приехал две ночи спустя, на третью. Он нашёл меня в библиотеке, рыдающей над очередной слезливой историйкой, которую раньше я бы и в руки не взяла, а теперь — из них не выпускала.

— Уна… — мягко позвал он и обнял меня.

Мне стало невыносимо стыдно за то, что я его обманула и утаивала от него информацию. Наконец я всё ему рассказала — и о предложении Ячера, и о снятом проклятии, и о том, какой странно уязвимой я себя ощущала без него.

— Раньше на меня никто не смотрел, а теперь… я не хочу, чтобы обо мне шептались, не хочу, чтобы кто-то начал говорить, что я лишь из-за этого о Валентайне заботилась. Я действительно любила его, Брен, и понятия не имела, что он решится на такое святотатство, а богиня это одобрит, — подняла я на брата заплаканные глаза. — Кроме того, я не хочу, чтобы о нём говорили плохо, чтобы женитьба на мне запятнала его репутацию жреца. Никто не должен знать, что мы поженились! Мы же сможем сохранить всё в тайне? Я хочу, чтобы внешне всё оставалось как раньше: так, будто я по-прежнему проклята. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Сейчас я хочу лишь погрузиться в работу, а ещё… ещё… я хочу, чтобы ты заключил помолвку с Корвигелями, как всегда и планировал.

Брен спросил:

— Ты уверена насчёт помолвки? Если мы её заключим, то расторгнуть без компенсации с нашей стороны уже не сумеем.

— Я уверена, — твёрдо сказала я. — Но я хочу, чтобы помолвка была такой, как положено: длительной, включающей в себя ухаживания, маленькие подарочки, совместные выходы в театр, прогулки, вечера, разговоры о книгах. Я хочу узнать будущего супруга поближе, прежде чем идти за него. И уж точно не хочу скоропалительного брака, намекающего на беременность или нечто подобное. Пусть в нашей семье хоть раз всё будет по правилам.

— Как скажешь. Тогда я подпишу договор о помолвке уже сегодня. Ты точно уверена?

— Да. Я же всегда говорила, что честь семьи для меня превыше всего, Брен. Ты обещал Корвигелям руку одной из Болларов, пусть это будет моя рука, — слабо улыбнулась я, гладя его по лицу. — У меня, правда, есть три условия. Не хочу, чтобы они требовали от меня наследников как минимум три года, для начала хочу освоиться в новом доме. Хочу назвать одного из сыновей Валентайном, и это не обсуждается. И ещё хочу продолжать работу. Быть может, не у Разлома, а в какой-то клинике в столице, возможно, в педиатрическом отделении. Но я не хочу бросать практику, Брен, она нужна мне. Хотя я готова идти на компромисс и работать только три ночи в неделю, а остальное время посвящать мужу и семье. По крайней мере, в первые три года.

— Хорошо, — ответил брат. — Твои условия понятны и достаточно разумны, — в его голосе звучали благодарность и облегчение.

Кажется, моё согласие выполнить данное много лет назад обещание сняло с него огромный моральный груз. Пожалуй, лучшего момента для признания просто не будет.

— Я должна кое-что тебе рассказать. Только пообещай не сердиться на меня.

— Обещаю, — ответил брат.

— Письмо Лиры… она его не писала… его написала я, чтобы ты не злился, — призналась я и разрыдалась снова.

Брен весь напрягся, но не оттолкнул меня и просто устало спросил:

— Почему?

— Потому что я боялась, что ты отречёшься от неё или заставишь идти за одного из Корвигелей, — прорыдала я. — А она любит этого своего Дервина… я… просто… просто хотела как лучше. Прости-и-и… А теперь за Корвигеля пойду я, потому что мне всё равно. Я никого не люблю, кроме тебя. Я знаю, что поступила ужасно, обманув тебя, но я не могла допустить, чтобы ты отрёкся от Лиры… и не хотела, чтобы она была несчастна!.. Я просто хотела, чтобы ты принял её брак спокойно… и боялась, что у тебя может случиться срыв… а теперь… теперь всё уже сделано… я собиралась предупредить Лиру, чтобы она подыграла, но не могу… больше не могу и не хочу тебя обманывать…

Брат обнял меня обеими руками и стиснул так сильно, словно боялся, что я сбегу или исчезну.

— Я тоже тебя люблю. И я, наверное, понимаю, почему ты поступила именно так. Вероятно, мне стоило сразу догадаться, что Лира написала бы иначе… Больше никогда не обманывай меня, Уна, — серьёзно посмотрел мне в глаза он. — Дай слово.

— Даю слово! А ты обещай, что если я пойду за Корвигеля, то ты дашь остальным девочкам свободу выбора.

— Обещаю, — подумав, ответил Брен.

— Я хочу, чтобы у меня всё было как полагается: помолвка, одобренная семьёй, знакомство, ухаживания жениха, красивая свадьба с множеством гостей, тихая и спокойная семейная жизнь без всех этих драм и страстей. До свадьбы я пройду практику в клинике Ячера, а после определюсь с тем, что делать дальше. Возможно, пойду учиться. Главное, чтобы Корвигели заранее это одобрили.

— Договорились, — сказал Брен. — Всё будет так, как ты хочешь, я за этим прослежу.

— Усыпи меня, ладно? Я хочу спать, но никак не могу уснуть.

Брат провёл рукой по моим волосам, а потом наложил заклинание, погрузившее меня в густую, полную покоя сонную тьму.

Когда я проснулась поздним вечером следующего дня, обнаружила в сборе остальных сестёр, а на тумбочке — заключённый договор со всеми моими условиями.

Девочки спросили чуть ли не хором:

— Ты уверена насчёт помолвки?

— Да, — ответила я. — Одна из нас должна была это сделать, пусть это буду я.

— Если Корвигели только посмеют тебя обидеть… — начала Кайра, но я её остановила:

— Они не посмеют, я не позволю, — строго проговорила я. — Где Брен? Как прошло «покушение»?

— Достаточно достоверно, чтобы об этом уже написали в газетах, — похвасталась Кайра. — Теперь осталось дождаться передачи денег от заказчика к наёмнику и выяснить наконец, что за драконова тварь хочет смерти нашего брата.

— А закон?

— Закон примут через несколько дней, — ответила она. — Император согласился подождать, чтобы не срывать нам операцию. Всё под контролем, Уна.

Я немного расслабилась. Камнем лежащая на душе ложь наконец перестала меня мучить, а будущий брак не казался чем-то плохим. Всё равно на меня никто никогда не обращал внимания, так пусть его начнёт обращать на меня жених. Если он будет вести себя достойно, то я очень постараюсь его полюбить. Бывают же договорные браки счастливыми, почему бы моему не стать именно таким?

Да и за Брена теперь можно будет не волноваться. Сначала Кайра поймает заказчика, а потом император примет защищающий брата закон.

Знать бы ещё, что там случилось у Лиры.