Глава 45

Пятнадцатое новебриля. Перед рассветом

Лиора Местр

Никогда в жизни не болела так тяжело.

Наблюдавший меня усатый целитель диагностировал пневмонию, причём диагностировал на слух — по моему дыханию. Применить заклинание он не мог, чтобы не помешать восстановлению моего дара, и только смотрел на Дервина так, будто тот один во всём виноват.

— В ваших списках не было запрета болеть, — потрескавшимися от жара губами проговорила я. — КА-ТЕ-ГО-РИ-ЧЕС-КИ не было… думаю в этом дело. Если бы вы сразу запретили мне болеть, я, конечно, не стала бы…

Он мою попытку пошутить не оценил ни капли. Зыркнул недовольно, а потом сказал:

— Завтра ещё раз навещу вас. Выписанные мною лекарства принимаете?

— Принимаю, — с трудом выговорила я. — По расписанию. От расписания они только слаще. Обожаю расписания…

— Бредит, что ли?.. — нахмурился целитель, вопросительно глядя на Дервина.

— Шутит. Это же Лира. Она шутит, даже если дело очень плохо…

Целитель ушёл, а мы остались.

— Может, сегодня не пойдём? Ты совсем горячая, — Дервин положил руку мне на лоб. — Даже обтирания не помогают. У тебя уже десять дней жар. Всё потому, что мы ходим к храму, а на улице холодно. Тебе лучше побыть дома.

— Нет. Мы пойдём в храм, — упрямилась я. — Потому что без дара я буду так болеть каждый раз, а я не хочу. И детей хочу сильных и здоровых, а для этого тоже нужен дар.

Дервин молчал. В каком-то смысле моя болезнь давалась ему даже тяжелее, чем мне. Он во всём винил себя и каждый приступ кашля стискивал челюсти так, что я всерьёз думала на первую годовщину свадьбы подарить ему абонемент в зубную клинику. Явно же понадобится…

Будучи целительницей, я много раз видела, как ведут себя мужья, стоит их жёнам заболеть. Не все, конечно, но многие. Очень многие. Мужчины порой недостаточно заботятся даже о здоровых жёнах, тех, которые могут быть полезны или приятны, а уж о больных…

Некоторые кричат, вымещая своё раздражение.

Некоторые просто разворачиваются и уходят, не появляясь до самой выписки.

Некоторые скептически смотрят на мучения супруг, всем видом показывая неверие в реальность их болезни, или же даже откровенно называют симулянтками.

Болезнь мужа — это проблема семьи.

Болезнь жены — это проблема жены.

Я видела это сама, слышала от старших сестёр и других коллег.

Но иногда я видела и другое. Видела, как любят не только тело, но и душу, вне зависимости от того, насколько больно тело, в котором живёт эта душа.

Такие мужчины встречаются редко. Но с ними всегда даже разговаривают иначе. На них смотрят, их запоминают, на них украдкой кивают за спиной.

В день, когда на крышу штаба рухнул маголёт, я вытянула из кабины не врага и даже не будущего мужа, а счастливый билет. Один-единственный из возможных.

Мужчину, который полюбил меня такой, какая я есть. И продолжает любить любую — проклятую, потерявшую дар, больную.

И это не давало мне сдаться. Заставляло дышать, несмотря на хрипы и кашель, выворачивающий лёгкие наизнанку, вставать с постели, пить мерзейшие лекарства, доползать до ванной и обтираться, чтобы сбить температуру. Хотя чаще муж всё-таки носил меня в ванную сам. И даже непривычно белые волосы мне мыл.

Не очень справедливо с ним обошлась судьба, подарив именно такой медовый месяц, но Дервин и не думал жаловаться. Он делал всё, что мог, и ещё — с горкой сверху, лишь бы я поправилась. Он обтирал меня прохладной водой, неумело варил бульон из мясной вырезки, растирал ноги согревающей мазью, когда они мёрзли, помогал подниматься с кровати и таскал на себе в храм.

Сегодня я чувствовала себя особенно слабой. Не просто слабой… обессиленной окончательно и бесповоротно. И соблазн не ходить в храм действительно был слишком высок. Я с трудом смогла бы дойти до ванной, какой уж тут храм…

Но в то же время я отчаянно не хотела сдаваться.

До встречи с Дервином я всегда сдавалась, а вернее — переключалась с одного дела на другое. И меня не особо заботил результат. Как только наскучивал процесс, я просто начинала заниматься чем-то другим, более интересным. Однако теперь всё обстояло иначе. Я дала себе слово сделать всё возможное для восстановления и не хотела годы спустя оглядываться на сегодняшнюю ночь, думая, что могла бы сделать больше!

Глубоко вдохнула, собираясь даже не силами — их не осталось. С намерениями. Лёгкие словно разрывались в груди от переполнения, но воздуха при этом всё равно не хватало. Я зашлась в приступе удушающего кашля, согнувшись пополам, а потом утёрла слёзы, выступившие в уголках воспалённых от жара глаз. Передо мной всё словно расслаивалось — каждый предмет будто начал раздваиваться, а голова кружилась. Несмотря на это, я всё же встала.

Мышцы уже не болели и даже не ныли, как в первые дни. Они просто перестали мне подчиняться. Ноги отказывались держать. Но меня держал Дервин. Он обнял и помог устоять, а я уткнулась ему в прохладную грудь пылающим лицом и прохрипела:

— Пойдём.

— Может, не стоит? Какая разница, пропустим один раз…

— Нет, — отрезала я, хотя сил спорить не было.

Я даже толком не оделась — кое-как натянула на дрожащие ноги брюки и завернулась в одеяло. Дервин, чьё собственное восстановление шло ударными темпами, обхватил меня за талию и повёл на выход.

Спуск с лестницы показался бесконечным марафоном, и я вспомнила, как по этажам ходил Дервин. Тогда я не могла в полной мере оценить, насколько тяжело ему дался тот поход, а ведь у него, как и у меня сейчас, не было возможности купировать свою боль. Он терпел. Все терпят, кроме целителей. Целители — привилегированная когорта магов, которые вообще не понимают, что такое настоящая, сводящая с ума физическая боль. А я не ценила столь поразительный и мощный дар.

До храма мы добрались ровно тогда, когда край неба окрасился в ярко-розовый, а силуэт Гесты почти растворился на фоне светлеющего неба. Я подставила лицо её лучам, таким же обессиленным и измождённым на излёте ночи, как я сама.

В другие разы я молилась, а сегодня молчала. Всё, что я могла сказать богине, уже было сказано — и не раз.

Дервин усадил меня себе на колени и обнял обеими руками. Я дышала согретым им воздухом и постепенно растворялась — так же, как Геста растворяется в небе каждое утро.

— Нет-нет, Лира, — потряс меня Дервин.

Я с трудом разомкнула подслипшиеся веки, посмотрела в его обеспокоенные глаза и попросила:

— Обещай, что ты принесёшь меня сюда вечером.

— Нет, — он подхватил меня на руки и понёс обратно в номер.

— Да. Обещай.

— Нет. Это слишком опасно! Ты слишком больна.

— Обещай, Дервин.

— Нет!

— Да! Иначе я не дождусь вечера, — устало призналась я.

Дервин стиснул меня в объятии и всё же дал слово. Я хотела сказать ему что-то ещё, но слова растворились в накатившем жаре. Он охватил меня всю, целиком, сжигая до костей.

Двадцатое новебриля. Утро

Дервин сдержал слово.

Он носил меня в храм на руках — каждое утро и каждый вечер. Злился, хотя старался этого не показывать. Ворчал, что я стала слишком лёгкой. Пытался спорить. Но я была непреклонна, и он всё же делал так, как хотела я, а не как хотел он сам, и за это я полюбила его ещё сильнее, хоть и казалось, будто сильнее уже нельзя.

Болезнь отступила, оставив меня тощей и страшной, но живой и непобеждённой.

В ту ночь, когда унялся жар, я поняла, что всё же преодолела её.

А ещё по-настоящему поверила в свои силы.

Сегодня я впервые дошла до храма сама, а когда вернулась — почувствовала зверский голод. Так как за окном уже давно рассвело, я не отпустила Дервина за едой, решила сварить кашу сама.

Видимо, огонь разожгла слишком сильный, ведь когда я на секунду присела и прикрыла глаза, набираясь сил, чтобы снова встать к плите, драконова каша всё же немного подгорела. Пусть не сильно, не до черноты, но до противной коричневой корочки на дне.

Дервин отобрал у меня кастрюльку, положил мне кашу из верхнего слоя, а себе отковырял кусок со дна и откусил.

— М-м, хрустящая каша! Новое слово в кулинарии, — улыбнулся он.

— Могу хоть каждое утро тебе такую готовить, — фыркнула я.

— Если это будет значить, что ты каждое утро будешь рядом, да ещё и в силах готовить, то я согласен, — серьёзно ответил он, похрустывая кашей. — А ведь я предлагал сделать это сам.

— Ты в прошлый раз приготовил одним комком, — улыбнулась я.

— Поварские таланты — сильная сторона нашей маленькой семьи, — деловито кивнул он.

Я аж ложку отложила. Слово «семья» как-то раньше не приходило мне в голову. Я уже воспринимала нас как пару, как мужа и жену… но как семью я всегда воспринимала лишь сестёр и брата.

А теперь это вдруг изменилось и изменилось навсегда.

Теперь Дервин — тоже моя семья.

Это было так трогательно и прекрасно, что на глаза навернулись слёзы, а он взволнованно спросил:

— Что-то не так?

— Всё так, — заверила я и протянула к нему руки.

Он тут же бросил кашу — она насмешливо клацнула о тарелку — и скользнул в предложенные объятия, встав передо мной на колени.

— Ноге не больно?

— Нет. Всё хорошо. Всё наконец хорошо. Лира, ты бы только знала, как сильно я переживал за тебя!

— Так я знаю. Я же чувствовала, — погладила я его по густым тёмным волосам.

Я действительно чувствовала себя невероятно, бесконечно любимой и ценимой — причём не за внешность, не за дар, не за умения в постели, не за деньги, не за обеспечение быта и комфорта — ничего из этого я пока дать не могла.

Но Дервин всё равно меня любил.

Любил мою душу.

Я потянулась к мужу и прижалась щекой к его лбу, обняла обеими руками за шею и почувствовала сыто дремлющую в нём силу — как физическую, так и магическую. Последняя притаилась в нём ярко-голубыми искрами… и эти искры ощущались настолько родными, будто принадлежали и мне тоже.

Не до конца осознавая, что делаю, я потянулась к ним даром жизни, который в таком ключе не использовала ни разу, и сила Дервина плавно и спокойно перетекла в меня, а потом осела в груди чем-то привычным и уютным.

Муж оторопело поднял на меня взгляд и несколько секунд потрясённо смотрел в глаза, безмолвно спрашивая, не сошёл ли он с ума.

Я позволила одной искорке перекатиться в ладонь и показала ему.

Он завороженно смотрел на неё не меньше минуты, а потом вдруг вскочил с места, подхватил меня на руки и начал скакать по гостиной, хохоча.

Я тоже смеялась, хотя ничего смешного не случилось. Просто его счастье и веселье были настолько заразительными, что удержаться и не поддаться им оказалось решительно невозможно.

Когда Дервину надоело скакать, он утащил меня в душ, а потом в постель, где держал в объятиях, пока я не уснула.

А вечером… вечером в храме Гесты я обнаружила, что дар мужа никуда не делся. Он словно… остался со мной. Я вообще не знала, что такое возможно, даже не предполагала, но он был там, в груди, я ощущала его как часть себя, так же, как два других дара, начавших пробуждаться. Словно новая искра послужила неким толчком, которого не хватало раньше. Магия Дервина теперь откликалась мне так, будто тоже принадлежала мне, и я, не стесняясь, черпала из его источника тоже.

Целителю мы показались далеко не сразу: хотели убедиться, что это не ошибка, и к уже имеющимся двум видам магии прибавился третий.

Он выслушал нас, попросил показать, а затем долго и задумчиво шевелил усами.

— Не понимаю… КА-ТЕ-ГО-РИ-ЧЕС-КИ не понимаю, как такое могло произойти. Задокументированы десятки случаев, когда дар после выгорания изменялся: становился сильнее или — что происходит гораздо чаще — слабее. Но чтобы прибавился новый дар?.. Нет, с таким я не сталкивался! Это же интереснейший феномен. Возможно, это как-то связано с вашим даром жизни? Механизм выгорания магов жизни совершенно не изучен! Вы хоть понимаете, насколько это необычно⁈

— Мы понимаем, — хором ответили мы с Дервином, а я ещё и кивнула для верности.

Чтоб уж точно убедить целителя в своей осведомлённости и выдающихся когнитивных способностях.

— Могла ли так повлиять ваша болезнь?.. Или дело в каком-то другом факторе? — строго спросил он, будто я знала.

Хотя… знала. Когда я зачерпнула силу Дервина, она словно… прижилась на пустом месте. Впрочем, и это не совсем верно, ведь я изначально взяла её, используя отголоски магии жизни. И где-то глубоко внутри я была на сто процентов уверена, что новый дар не укоренился бы, если бы муж был мне чужим — равнодушным, эгоистичным или жестоким. Но за время болезни мы стали настолько близки, причём близки не в романтическом плане. Теперь он был моим самым родным на свете человеком, даже роднее Уны, хотя на протяжении всей жизни я считала такое решительно невозможным даже теоретически.

Но и приживить себе новый дар раньше не удавалось никому! А значит, Дервин всё правильно говорит: я не дефективная, а необыкновенная!

Вот так-то!

Мы вышли от целителя, взявшись за руки, и побрели в номер, который уже считали домом. Ходить мне всё ещё было тяжело, я покрылась испариной и быстро устала, но поблажек себе не давала. Дервин уже практически не хромал, и я жутко гордилась им, ведь он не только не пренебрегал тренировками, но и выбирал для них такое время, чтобы они не мешали заботиться обо мне.

Последний раз он приседал, держа меня на руках как дополнительный вес и настаивая на том, что я, как порядочная жена, должна хотя бы немного растолстеть, ведь ему необходимо увеличивать нагрузку.

Я и не возражала, ела с аппетитом. Дервин задался целью посетить все самые интересные заведения Чейстреза, а потом просил меня делать наброски и подолгу их рассматривал.

Я наконец написала письмо сёстрам — не записку-отписку, а нормальное, вдумчивое письмо о том, сколь многое изменилось во мне и для меня. Болезнь в некотором роде стала переломным моментом в моей жизни: точкой слома, ставшей толчком для роста.

Многое из того, что раньше раздражало меня в словах Уны, я теперь воспринимала иначе. Моя невыносимо правильная сестра была права: мне действительно необходимо придерживаться расписания, чтобы чего-то добиться. Мне действительно нужно составлять списки дел на день, иначе я совершенно забуду, что хотела сделать. А ещё мне действительно стоило повзрослеть и наконец перестать полагаться на неё.

Собственно, об этом я и думала в последние ночи.

Так удачно совпало, что Кеммер Блайнер всё-таки нашёл потерянный мною таймер в маголёте и прислал его. Мы получили посылку как раз тогда, когда я наполнилась решимостью использовать подарок мужа по назначению. Да, болезнь отступила, а целительский дар вернулся, однако впереди был длительный процесс восстановления, ведь и физически, и магически я всё ещё была очень слаба.

Я поблагодарила Уну за попытку прикрыть меня перед братом и оценила то, как она рискнула их отношениями, рискнула своей репутацией в его глазах — лишь бы помочь мне остаться с мужем. А ещё я написала Брену, что очень люблю его и всегда буду стараться поддерживать как брата, однако аннулировать свой брак не позволю. Я прекрасно понимала, насколько ему неприятно видеть меня вошедшей в род Местров, но путь ненависти и мести — не мой путь. И никогда не будет моим. Я выбираю путь прощения и любви.

Пока я писала длинные, многотомные письма, Дервин украдкой наблюдал за мной и всегда улыбался, стоило поймать его взгляд. Иногда он вопросительно вздёргивал брови, и я всегда понимала, что именно он спрашивает, и от этого созвучия наших мыслей у меня пела душа.

К концу новебриля мы взяли от нашего побега в Чейстрез всё, что смогли, и оба восстановились достаточно, чтобы наконец вернуться в часть, в свою прежнюю и одновременно будущую жизнь.

В предпоследний день новебрильского полнолуния Дервин исчез почти на всю ночь: покупал сувениры, бронировал билеты на фуникулёр и поезд в столицу, а я собирала вещи. Сначала составила списки, потом уложила всё в саквояжи, а в конце методично проверила каждую полочку и каждый ящичек, убеждаясь, что мы ничего не забыли.

Муж, вернувшись, не нашёл ничего оставленного — ни перчатки, ни платочка, ни рисуночка.

Мы взялись за руки, стоя у окна с видом на озеро, ставшее свидетелем таких важных перемен в нашей жизни, а потом Дервин поцеловал меня во вновь засветившуюся височную печать и сказал:

— Фуникулёр из Арсава теперь ходит утром и вечером, эти засранцы в итоге сдались и изменили расписание, правда, пришлось привлечь отца. К счастью, у него остались хорошие связи среди местной администрации, поэтому нам всё же удалось добиться от них результата.

— Почему они не сделали этого раньше?

— Потому что формально станция находится в юрисдикции Лоарели, пришлось оказать некоторое давление с нашей стороны. Но всё получилось.

— Ни на секунду не сомневалась в тебе.

Улыбнувшись, муж сказал:

— Пора уезжать.