ГЛАВА 8

Я в лесах наберу слова, 

Я огонь напою вином.

Под серпом как волна — трава,

Я разбавлю надежду сном. 

Тебя творить —

три года не говорить. 

Сердце сварено в молоке,

Лист крапивы — в глазах костер.

Лунный свет на твоей руке,

На рубашке — красный узор.

На рубашке — красный петух,

А и мне ли жалеть огня?

Как захватит от дыма дух,

Как светло улыбнется князь.

©Мельница

Больше он меня к себе не брал, ехал верхом вдали в самом начале, возглавляя отряд, а я сзади с одним из его мерзких ящеров. Людьми они мне уже давно не казались. Руки холодные и чешуя, кажется, затхлым запахом отдает, словно в болоте побывали. При том каждый раз меня пересаживали в седло к другому всаднику, зачем они это делали, мне не ясно. Обычно команду Врожка отдавал. К нему у меня были особые претензии. Мне казалось, что он меня ненавидит, и отвечала ему взаимностью. Взглядом он испепелял не хуже самих драконов, и я иногда видела эту ярость, с которой он окидывал меня, проезжая рядом. Понять только не могла — за что. А еще неизвестно где повозку новую раздобыл, и остальные избранницы теперь в ней ехали.

Я уже начала привыкать к поездкам верхом, по крайней мере у меня уже так сильно не болела спина и ноги. Теперь я оглядывалась по сторонам и запоминала куда мы едем, точнее, запоминала — громко сказано, я, скорее, пыталась вообще понять — где я. Поверить в реальность происходящего я уже поверила, как и поняла, что обратного пути не будет. А чтоб не сойти с ума, задумываться не нужно. И все еще жутко становилось, когда видела что-то, чего видеть не должна была, и быть в моем людском мире не должно. Например, как деревья с места на место перемещаются, уступая нам дорогу, и позади нас снова на место становятся, а цветы головки перед лошадьми княжескими склоняют. То ли от ветра, то ли, и правда, кланяются. Лес как-то внезапно закончился, и впереди показалось поле, словно кровавым покрывалом застеленное. Оно сужалось, превращаясь в спиралевидную дорогу на вершину холма, и с другой стороны такой же спиралью обратно в луг превращалось.

Я думала, отряд пойдет в поле, но Ниян повел лошадей с всадниками вдоль кромки луга. Я не знала почему, и лишь когда мы проехали вперед на большое расстояние, я увидела, что то, что показалось мне вначале цветами, является какими-то живыми существами, и спираль живая, она словно дышит. Отряд продвигается тихо, ступая шаг в шаг, и все молчат. Я уже привыкла, что раз все молчат, значит, впереди какая-то дрянь, и они об этом знают, а я нет. Я снова посмотрела на цветы, они продолжали шевелиться и волнами подниматься и опадать.

С нами как раз поравнялся Врожка, отдал приказ, чтоб меня пересадили на другого коня, и я нагло дернула его за рукав.

— Что это, и почему все молчат?

— Дурман-цвет. Плотоядные растения, они живые, и если их потревожить шумом, они поднимут головки и раскроют лепестки, в воздух полетит ядовитое семя. Когда мы его вдохнем, то станем для них легкой добычей, они оплетут нас своими черными стеблями и утянут в свои пасти.

Я в ужасе посмотрела на невероятно красивый ковер ярко-алого цвета и снова перевела взгляд на Врожку.

— Почему меня постоянно пересаживают? Что это за стратегия такая?

— Таков приказ Князя.

— Но почему?

— Чтобы ты не совратила никого своим запахом и голосом. Ядовитая ты. Смотрят они на тебя не так, как на других. Я говорил ему от тебя избавиться.

Наверное, он шутит. Кого я уже могу совратить, это явно издевательство. Ничего приметного во мне не было никогда. И красавицей я не слыла.

— Ты мог бы лучше сказать спасибо, что я спасла твоего хозяина.

— Никого ты не спасла. Аспиды регенерируются со скоростью света. Не лезла бы, он бы сам оклемался. Не впервой князь на смерть бьется. А погубить — погубила.

— Кого?

— Меньше знаешь — лучше спать будешь. Не приближайся к князю. Не ему принадлежишь. Не зыркай глазами своими и молчи лучше. Целее будем все мы.

Я сильно сжала руку в кулак, чувствуя, как кольцо впивается в кожу. Врет он все, карлик этот, я сама знаю — кому принадлежу. Мне сердце подсказывает.

В этот момент конь одного из всадников оступился и соскользнул прямо в красный ковер, в ту же секунду цветы оплели его лепестками, и в воздух полетели брызги крови. Ящер не издал ни звука, его окровавленная рука взметнулась с блеснувшим кинжалом, перерезая горло несчастному коню, прежде чем тот жалобно заржал.

— Воины дозора умирают молча. Чтобы дать возможность выжить другим.

— Кого я погубила?

Мой взгляд схлестнулся с взглядом шута из-под косматых бровей. Цепким и очень острым.

— В деревню он летал… а теперь там поминальные колокола с утра звонят. Не будоражь Аспида, человечка. Ох не будоражь, разбудишь то, с чем никто не сможет справиться.

— Зачем колокола звонят? — недоумевая, тихо спросила я.

— По мертвым звонят… по сожженным заживо. Из-за тебя. — и тут же прикрикнул на "своего" ящера, — вперед езжай, Феро. Поди, нас там ждет сам волхв Лукьян Лукьяныч. Морок синий по траве стелется. Встречает гостей, колдун проклятый.

Я опустила взгляд вниз и шумно втянула воздух, около лошадиных копыт вились темно-синие кольца дыма.

"Закройся, Ждана, не высовывайся". Как всегда, врезался в мои мысли, и я встрепенулась от звука его голоса. Вихрь мурашек. Голову вскинула и встретилась с ним взглядом — огненные зрачки полыхают языками пламени, впиваются в мои, просачиваются под кожу. Огненными пальцами касаются меня везде, трепетать и дрожать заставляют.

А по щекам князя тонкая сеточка чешуи перекатывается одними очертаниями золотистыми. Если раньше меня это до паники доводило, то сейчас я, как завороженная, смотрела на то, как у него внутри беснуется зверь лютый, неуправляемый. Тот самый, что мне позволил себя гладить и копья вытаскивать из ран.

И смотреть в его глаза вечность. На него вообще можно смотреть часами, как там в гроте. И от одних воспоминаний, как под телом его тяжелым лежала, низ живота скручивало томлением, и дыхание учащалось.

"Прячь мысли, Ждана, не показывай никому. Прочесть тебя — два раза плюнуть.

— А ты не читай, если не нравится.

— Глупая… человечка.

— Твоя.

— Нет, не моя".

И взгляд тут же потух, глаза отвел, отпустил, и я пустоту внутри ощутила. Пустоту и тоску отчаянную. Что будет со мной, когда в царство брата его приедем?

Отряд погрузился полностью в синевато-сизый туман и продвигался очень медленно, пока сквозь рваную синюю вату не показались могучие дубы, словно мы опять вошли в лес, а я даже не заметила. Туман начал рассеиваться, и я увидела, как в небе ястреб белый кружится, крылья расправил и на снижение идет, кричит неприятно так. Лошади от этого крика шарахаются. А у ястреба глаза мертвенно-синими точками вспыхивают. Ястреб крылья сложил и вниз камнем полетел, о землю ударился, а я зажмурилась. А когда глаза открыла, то увидела, как издалека к нам приближается старец с длинной белой бородой, достающей ему почти до ступней, в белых длинных одеждах, расшитых синими и серебряными узорами. В руках у него посох, обмотанный словно жгутами синей лианы. Волосы длинные, белые развеваются на ветру, а на лбу серебряной лентой перехвачены. Чем ближе старец подходит к нам, тем больше оцепенением все тело сковывает. Как будто дышать трудно становится и даже руку поднять, или голову повернуть. Ниян спешился и навстречу старику пошел, голову склонил, приветствуя его, а тот руку на макушку Аспиду положил. Борода зашевелилась. Что-то говорит князю.

Я напряглась, стараясь прислушаться и разобрать слова… инстинктивно, а меня вдруг к ним словно приблизило, как будто внутри меня кто-то рычажок увеличения звука подвинул, как в компьютере или сотовом. Я даже дернулась от неожиданности. Это у меня бонусы такие к волосам голубым и к запаху, о котором все говорят?

— Не успел морок по дурман-цвету пустить, поздно почуял тебя, князь. Не серчай. Потери большие?

— Одного воина потерял и то по его дурости. Мне путь открыть через скалу надобно.

— Заночуете? Уважите старца?

— Нет, Лукьян, не уважу. Мы и так в дороге задержались. Поэтому пойдем, едва путь нам откроешь. Обиды не держи. В другой раз.

— Какие обиды на моего мальчика. Слыхивал, в этот раз на одну избранницу больше везешь?

— Быстро слухи разлетаются.

— А то. У меня везде глаза и уши имеются.

А я вспомнила, как он ястребом по небу летел и кричал, хищно сверкая глазами. Волхв пошел вдоль отряда к обозу, а меня оцепенение все сильнее сковывает при его приближении.

— Посмотреть хочу на избранных, водой удачи и счастья окропить, чтоб чрево свое для царя нашего раскрыли, и чадо ему долгожданное подарили.

Полог поднял, и ящеры девушек по одной повытаскивали из повозки. Выстроили всех в ряд. Волхв подолгу каждую рассматривал, срывая с головы накидку прозрачную. Бороду потирал.

— На свой безупречный вкус отбирал. Каждый раз диву даюсь, как не перевелись еще красавицы, и где берешь таких яснооких и сочных. Услада глаз. Только жаль — пустоцветки все.

А мне вдруг подумалось, что иногда лучше быть совсем некрасивой, и ведь я такой и была, почему Аспид меня в реке взял, а не кого другого… почему ко мне во снах приходил.

Волхв рассмотрел каждую, из склянки какой-то жидкостью полил на них, сложив пальцы все вместе. Не будь это миром иным, я б подумала, что он их перекрестить собрался. Только они не христиане — язычники они. О христианстве даже не слышали никогда.

— А еще одна где?

Спросил и к Нияну обернулся.

— Ты же на одну больше везешь. Почему не в повозке она?

— Одна про запас. В прошлый раз Лихо двоих забрал.

— А в этот ни одной. Бился ты с ним, а избранную не дал. Думаешь, никто и ничего не знает? От вашей бойни земля ходуном ходила и горы стонали. Лес спалил — непростительно это, князь Ниян, ты, когда к Нави идешь, этот мир тронуть не можешь. Ты его охранять призван.

— Не отчитывай меня, как ребенка. Если бился, причина была, а лес не я спалил, а упрямство Лиха. Он мог другую избрать. Царь леса не должен Аспиду перечить. Беззаконие у тебя здесь процветает. Забыли все, под кем ходят, и что значит наказание высших.

— Другую? А чем та плоха или хороша была, что ты бойню затеял? Показывай. Не то не открою тебе путь, посреди морока оставлю.

— Угрожаешь мне?

Смена тона была резкой. Настолько резкой, что я невольно назад отпрянула. Забыть успела, как он может словами наотмашь хлестать или колоть, как жалом ядовитым.

— Ну что ты, Ниян. Шучу я. Так хороша или плоха?

— Плоха. Про запас оставил.

Но голос и у старца иным стал, мягкость фальшивой казалась теперь. Волхв осмотрел отряд прищурившись, а глаза его фосфорятся и словно сканируют, отыскал меня взглядом, ко мне направился, стуча посохом по траве, все еще покрытой тонким слоем морока. Вдруг стало страшно, и я вся внутренне сжалась. Показался мне старец этот ненастоящим. Точнее, внешность его, как у дедушки доброго, а там под морщинами и седым волосами словно смерть спряталась в образе скелета с горящими синими глазами.

"Не бойся, Лукьян не тронет. Не посмеет. В глаза ему не смотри, он мысли и желания прочесть может".

Волхв приблизился ко мне, а пока шел, у меня внутри все сжималось от него, словно волны исходили чего-то мрачного и нехорошего. Даже от Лиха я такого не ощущала, а здесь у меня от страха по коже мурашки поползли, и в ушах зашумело. Старик остановился напротив, и ящер тут же спешился и меня снял, поставил перед старцем. Какое-то время старик смотрел через накидку, а потом стянул ее, и глаза фиолетово-синие вспыхнули, он даже назад слегка отпрянул, или мне показалось. Я изо всех сил старалась не смотреть ему в лицо, устремила взгляд на носки своих сандалий.

— Оказывается, ты лжец, князь. Сказал — плоха, а сам красоту невиданную спрятал.

Обошел вокруг меня несколько раз и снова стал напротив.

— Значит, за нее с Лихом бился? От меня ее скрыл. Выбрал, значит, девку для брата сам? В милость царскую решил впасть и ко двору вернуться? Ох хитер же ты, ох и хитер.

И вдруг за подбородок меня схватил, а я невольно голову подняла и со взглядом его мертвым встретилась. В эту секунду и застыла… потому что нет у него глаз, вместо них ямы жуткие, и где-то в глубине на их дне морок синий струится, как беспрестанно вращающаяся воронка.

Под пергаментной кожей лица кости двигаются. На какие-то мгновения она прозрачной становится, и я вижу ободранное чудовище с комками мяса, прилипшим к черепу. У меня в ушах какой-то странный гул нарастает, как шум океана или моря во время шторма, и гул этот все сильнее и сильнее становится. Какое-то время его взгляд мне даже боль причинял, словно давил мне на голову так, что ее разрывало изнутри, будто кто-то мне камнями череп пробить пытался. Все это длилось какое-то время бесконечно невыносимое. Но волхв вдруг отпрянул назад и гневно посохом по земле ударил. Лицо злобой исказило, а черные ямы провалились еще глубже и стали похожи на две бездны или кратеры. Синий дымок спиралями в них закручивается, но уже в другую сторону не затягивая, а отталкивая меня.

— Опусти зеньки, бесстыжая. Ты как смеешь мне, жрецу высшему, в глаза нагло смотреть? Тьфу.

Развернулся и пошел к Нияну, а из-под посоха вылетают искры синие. Гул у меня в ушах снижаться начал, уменьшаться, сходить на нет, пока не стих совершенно.

А сердце так и колотится в горле, дрожит все тело. Как будто я только что под глыбой навалившейся лежала и всем телом ее вес удерживала, чтоб меня не расплющило. И снова слух резко обострился, когда волхв к Нияну подошел, а от него все еще искры разлетаются, и от чего-то кажется мне, что их только я вижу.

— Плоха она, прав ты. Не тащи с собой. Сожги, а затем утопи ее кости в ближайшей заводи. Каменную гирлянду на шею надень и на дно ее. Самое место ей там.

У меня от ужаса все волоски дыбом встали, и сердце замерло несколько раз. Что он увидел в моих глазах? Почему ненависть такая суеверная? Что я сделала? Я ведь слова не сказала и мысли не подумала.

— С чего ты вдруг мне приказы отдаешь, Лукьян?

— С того, что отродье она мерзостное не земное, от нее избавиться надобно. Утопить, да так, чтоб кости навсегда в ил вошли, а плоть разъело водой. Но не в море и не в океан, а в болото ее.

— И ты решил, что я тебя послушаю, волхв? Не много ли ты себе позволяешь, указывая мне, как поступать с избранными?

— Сожги и утопи ее. Не сделаешь, как я сказал — хаос начнется во всей Нави. Он уже начался. Из-за нее.

— Хаос в самой Нави? Ты боишься хаоса, Лукьян? Или девчонку? Что не так с ней?

— Утопи ее, и все. Я будущее вижу и знаю, что она смерть нам принесет.

— С каких ты пор смерти испугался? После скольких веков существования вдруг заговорил о страхе? Ты, кто избранных ведет в последний путь и придает огню. Разве ты породнился со смертью?

— Не убьешь ее — сильно пожалеешь.

— Открой нам путь, Лукьян, чтоб тебе жалеть не пришлось.

— Она уже тебя чарами оплела. Опутала голосом своим и глазами сирены в сердце твое драконье, как крючьями, впилась. И это только начало… битва с Лихом.

— Чарами оплести Аспида? Ты выжил из ума, старик? Открывай путь. Не заставляй силу применять.

— Посмотри на себя. Ты как полоумный. Ты из-за нее мне грозишь, голос повышаешь на учителя своего.

— Мне никто не указ. Я сам принимаю решения. Уйди с дороги, Лукьян, иначе хаос в твоей жизни начнется прямо сейчас.

— Я предупредил тебя… ты мне, как сын, Ниян.

— У меня был один отец, и мы с ним никогда особо не ладили, но его место никогда и ни для кого не станет свободным.

Несколько минут молчания, и я вижу, как оранжевые искры потрескивают в воздухе рядом с синими. А потом волхв обернулся к скале, взмахнул обеими руками и посохом, направив неоново-синий луч на черные камни, и между ними с оглушительным грохотом начала появляться трещина… Но я туда даже не смотрела… я смотрела на Аспида, вскочившего в седло и гордо выпрямившего мощную спину, тряхнул волосами длинными и натянул поводья, поднимая коня на дыбы, а я думала о том, что он опять меня не отдал, а внутри все плавилось, и там внутри, где сердце еще какие-то минуты назад от ужаса замирало, стало вдруг невыносимо горячо, словно искры, которые летали вокруг Аспида, впились мне в грудь и прожигали там узоры, как у него на коже, связывая меня с ним. И кольцо на пальце колоться перестало.