Глава 3. Когда ты — баг в родовом коде

Руки дрожали. Искра исчезла, но послевкусие её огня всё ещё пульсировало в пальцах.

Не тёплого, родного, а злого, как если бы ты случайно ткнула пальцем в раскалённый клинок, и теперь он навсегда часть тебя.

Тёмная магия. Во мне.

Я медленно повернулась к залу.

И увидела лица своей семьи.

У матери губы сжаты так, будто она сейчас не закричит, а взорвётся.

Отец выглядел так, будто его только что ударили утюгом, который сам себе запретил нагреваться.

Брат держал за руку свою жену и шептал:

— Этого не может быть… не может быть… не может…

Маленькая племянница прижалась к маминой ноге и тихо спросила:

— А тёмное — это плохо?

Спасибо, малышка, прямо в сердце.

Я сделала шаг. Магические туфли, зачарованные под ровную походку и балетную грацию, вдруг споткнулись.

По ступеньке.

По второй.

И я полетела лицом вниз.

Резко, эффектно, с лёгким звоном гордости.

— Вы посмотрите на неё, — донеслось откуда-то из толпы. — Кто-то явно забыл добавить в родословную немного равновесия.

— Вот она, боевая поступь будущей ведьмы! — подхватил второй, и смех прошёлся волной.

— Какая же она тёмная, прямо мерцает неуверенностью! — язвительно бросила какая-то девица в чёрном, пряча смешок за веером с вышитыми черепами.

— Не магия, а катастрофа в мантии!

Я поднялась. Гордо. Ну, насколько гордо можно встать, когда в твоей душе только что разворотили всё, во что ты верила, и когда у тебя с колена капает, возможно, благородная кровь… а возможно — остатки самооценки.

Смех.

Холодный, ядовитый, знакомый до зубовного скрежета.

Я подняла голову и, конечно, увидела его.

Дейлан Риварн.

Опёрся на колонну, как на престол, взгляд ледяной, губы скривлены в полуулыбке — мол, я бы тебе помог, но, знаешь, у меня аллергия на жалость.

За его спиной выстроилась вся свита Риварнов. Из глубины теней вышла Артемиана Риварн, мать Дейлана. Всё такая же: высокомерие в человеческом обличье.

Она посмотрела на меня. Потом на мою мать.

Затем издала тот самый смешок — короткий, хищный, как щелчок змеиных клыков.

— Лира, дорогая, — сказала она сладко, как яд с ванилью. — Неужели у тебя был роман с кем-то из наших?

Мама побелела, как простыня после отбеливающего заклинания. Затем она поднялась со своего места, медленно, с опасной грацией рассерженной ведьмы на каблуках.

— Ты… ты… мерзкая вуаль из слухов и яда! — взвизгнула Лира Вельтрэн, вставая. — Да как ты смеешь?!

— Ну что ты, не нервничай. — Артемиана лукаво сощурилась.

— Ты переступила черту! — взревел отец, поднимаясь рядом с женой. — Артемиана, ещё одно слово — и я напомню, как закончилась последняя дуэль между нашими семьями!

— О да, конечно, — усмехнулся старший Риварн. — Твой дедушка прятался за волшебным чайником. Мы до сих пор шутим об этом в семейном кругу.

И тут началось.

Отец вскочил. Брат вспыхнул. Кто-то из гостей выплеснул себе в лицо воду — возможно, чтобы не заорать.

Магистры переглянулись, один уже начал плести щит — на всякий случай, если в зале начнётся дуэль столовыми приборами.

Я стояла между двух миров.

С одной стороны — моя белая семья, изумлённая, потрясённая, шокированная.

С другой — тьма, которая во мне отозвалась.

— Прекратите… пожалуйста… — прошептала я, но в этом бурлящем водовороте голос мой был слабее заклинания на мытьё посуды.

— Не волнуйся, девочка, — бросила Артемиана, скользнув по мне взглядом. — Ты, по крайней мере, пошла не в мать. У тебя есть… перспективы.

— Она не пойдёт в ваш проклятый факультет! — отрезала Лира. — Мы обжалуем распределение.

— Мы поднимем Совет! — выплюнул отец.

— Поднимите хоть свой сервиз, — усмехнулся Тавир. — В Академии решает магия. Не фамильная вышивка.

Как я, Кая Вельтрэн, из самой послушной, самой блестящей, самой бытовой линии магов, оказалась в боевом факультете с тёмной искрой в руках?!

Я чувствовала её до сих пор — как пульсация под кожей, как шёпот за ухом. Глухая, но живая.

И я понятия не имела — что с ней делать.

Потому что бойцы всегда были чужими. Агрессивными, грубыми, беспокойными. На этом факультете все были из рода темных магов.

Вся наша белая родня вышла из зала в полном шоке. В таком же виде прошли через портальную и оказались в замке Вэльтренов.

— Ты это видел?! — зашипела мама, оборачиваясь к отцу.

— Видел? Я это почувствовал, Лира! У нашей дочери тьма из пальцев вылетела, как у последнего Риварна на выпускном. Это… может быть ошибка арки. Или внешнее вмешательство. Нас подставили!

— Подставили?! — взвизгнула мать. — То есть по-твоему, Кая не наша? А может, ты сам где-то налево сходил?! С какой-нибудь закутанной в тьму демонессой, а?

— Что ты несёшь?! — Отец багровел, как наливной чароапельсин. — Я женат на тебе с двадцати лет! Мы зачали Каю под священной липой, благословлённой светом Хейлора!

— Ну что-то там благословило не то!

— Ты должна отказаться! — сказала мама, резко. — Мы поговорим с ректором, мы выясним, кто это подстроил. Это… это Риварны! Они… что-то сделали!

— Это не они, — сказал отец, чуть тише. — Я чувствовал… Энергия шла из неё. Не снаружи. Изнутри.

И тут они оба повернулись ко мне. Одновременно.

— Кая, — сказала мама, теперь почти шёпотом. — Скажи нам честно… Тебя кто-то проклинал?

— Или ты… — голос отца дрогнул. — Ты чувствовала это раньше?

Я раскрыла рот, закрыла.

Промямлила:

— Я… ну… иногда у меня перегорали чайники. И пару раз свечи вспыхивали…

— Какие свечи?!

— Ну… те, которые сами не зажигаются. Наверное, случайно…

Мама охнула и села. На воздух. В прямом смысле — висела на заклинании стула.

— Этого не может быть, — шептала она, глядя в пустоту, будто та вдруг стала более надёжной, чем её родная дочь. — Не в нашей крови.

— Особенно в моей, — поддакнул папа, судорожно перебирая пуговицы на камзоле.

— Может… ошибка? — осторожно предположила тётушка Мерриет, пока её фамильная шляпка (магически обученная кивать только по делу) скорбно кивнула. — Или магическая простуда. Бывает, у молодых магия сбоит…

— Магия не сбоит, — прохрипел дедушка с портрета. — Это ты сбой, девчонка!

Я закатила глаза.

Даже портрет в гостиной Вельтрэнов не остался в стороне. Уж кто-кто, а прадед Амброзий всегда был фанатом консерватизма, чая с мятой и лозунга "всё, что не белое — сжечь или перекрасить".

Мои родные смотрели на меня, как на треснутый чайник. Красивый, родовой… но всё же треснутый.

И где-то за всем этим парадом лиц и оскорблённых взглядов…чувствовала себя неловко. Чужая. Посторонняя.

Вот такой вот он, мой день восемнадцатилетия.

Серьёзно, некоторые девчонки в этот день получают свои первые серьги, кто-то — поцелуй, кто-то лучший дар на свете.

А я?

Я получила проклятие быть собой.

Сюрприз!

Академия выдала официальное письмо — с магической печатью, тремя подписями и восхищённым «впервые за последние сто лет» в третьем абзаце.

«Мисс Кая Вэльтрэн, Ваша магическая искра чётко и однозначно отнесена к факультету Боевой Магии. Вмешательство или пересмотр невозможен. Примите наши поздравления. Это… захватывающе».

Да, захватывающе.

Особенно для моей матери, которая с утра в четвёртый раз распарывала швы на мантии цвета молочного лебедя.

А потом перешивала их в чернильно-чёрный, заклиная ткань от слёз и проклятий одновременно. При этом причитала:

— Белые нитки на чёрной ткани — это ж как светлый разум в темной башке… Кая, подвинься! Тут заклятие на подкладку, чтобы не вспотеть от стресса.

Я сидела, вытянув руки в стороны, пока вокруг метались чары. Мантия шевелилась, словно у неё были собственные нервы.

— И не забудь перчатки, — добавила мама, уже почти рыдая. — Я заколдую их, чтобы руки не липли, когда ты этих… тёмных за руку трогать будешь. Мерзость!

— Я не собираюсь никого трогать, — буркнула я.

— Ага. А потом к нам приведут внуков с красными глазами и хвостом.

Отец в это время сидел у окна, угрюмо глядя в сад.

— Я же мечтал, что ты станешь мастером магии уборки… Как твоя бабушка. Такая была женщина! Пылесос без шнура — её изобретение.

— Извини, что не оправдала ожиданий, — сказала я.

Хотела, чтобы прозвучало спокойно, но получилось как-то… кисленько.

— Надо будет сообщить дальним родственникам, — всхлипнула мама. — Что ты поступаешь туда… с ними!

Она даже не назвала «факультет боевой магии». Только прошипела «туда», как будто речь шла о тёмной яме с демонами, а не о полноценной части Академии.

— Я думал, что хуже, чем свадьба кузины Иноры с некромантом, уже ничего не будет, — пробормотал папа. — Я ошибался.

Пока они спорили, мантия, наконец, собралась в нечто приличное.

Чёрная. Строгая. С серебристым орнаментом в виде искр — символ факультета. Она даже сидела иначе. Не мягко и уютно, как белая, а точно по плечам, как броня.

Молча, с лицом мученицы и руками, дрожащими от переизбытка эмоций (в основном отчаяния), я натягивала сапоги. Высокие, на плотной подошве, с крепкими застёжками — такие, какими щеголяли будущие боевые маги.

Угадайте, кто в тёмной мантии, с проклятым настроением и семьёй, переживающей коллективный обморок?

Подсказка: она сейчас в ужасе шнурует сапоги для факультета боевой магии.

Мои руки дрожали, а сапоги, кажется, презирали меня не меньше, чем вся толпа в Серебряной Зале. Да, они были зачарованы под "идеальную боевую посадку", но, видимо, под идеалом подразумевалась нога кого-то с бедром, как у охотницы на драконов. У меня таких конечностей не было. От слова "никогда".

Все ученики этого факультета — как на подбор: поджарые, точёные, ловкие. В их жилах течёт агрессия, в глазах сверкает голод к победе, а походка у них — будто они идут не в столовую, а на поле брани.

А я?

Я выросла в доме, где главным магическим достижением считалось «бесшумно заварить чай» и «повесить бельё силой мысли». Мы медитировали над уютом, а не над тактикой боя. Моё тело знало, как идеально намазывать джем заклинанием, но не знало, как увернуться от летящего файербола.

— Хейлор, ну почему я?.. — вырвалось у меня вслух.

Да-да, я знаю, не очень прилично взывать к светлому божеству, когда на тебе уже мантия цвета «глубокая бездна с намёком на катастрофу». Но привычка есть привычка.

Хейлор — главный бог света, порядка и всего сияющего. Именно ему белые маги приписывают вдохновение на уборку, талант к лечению и силу в рецепте идеального овощного рагу. Он наш семейный покровитель, духовный дедушка всех Вэльтренов и великий защитник от пыли и тьмы.

По слухам, Хейлор когда-то лично зачаровал первый чайник, чтобы он свистел не громко, а вежливо.

Так что да, я взываю к нему будучи тёмной.