Глава 17. Эмбер

Карлайл-Холл, Корнуолл, 1808—1813 год

Эмбер отошла от мольберта и взглянула на получившийся пейзаж. Набросок к нему она сделала еще на пляже, а здесь, в мастерской, уже заканчивала детали. Картина получилась маленькая, но отчего-то ей она нравилась больше других. Может, потому что писала ее в самые жаркие летние деньки, когда полуденное солнце, изредка прятавшееся за облаками, делало все краски яркими, почти волшебными: глубокая синева моря с белыми барашками пены на гребнях волн, песок цвета топленого молока и изумрудная зелень травы, покрывающей мыс.

Почувствовав движение за спиной, Эмбер обернулась. Позади нее стояла мисс Робертс и, поджав тонкие губы, смотрела на картину. Увидев, что Эмбер заметила ее, экономка тут же проворчала:

– И что вы только время тратите на такое бесполезное занятие.

– Почему бесполезное? Картины радуют глаз. Разве вам не нравится? – Эмбер упрямо вскинула голову, в упор уставившись на мисс Робертс.

– Я ничего в этом не понимаю, да и некогда мне заниматься глупостями.

– Да бросьте, мисс Робертс, вы столько лет прослужили в этом доме, должны же были привыкнуть к прекрасному.

– К прекрасному? Скажете тоже, – фыркнула экономка, смерив Эмбер презрительным взглядом. Однако, когда она снова посмотрела на картину, девушка уловила в глазах мисс Робертс интерес.

– Неужели так сложно признать, что вам нравится, – с усмешкой в голосе проговорила Эмбер и отвернулась к мольберту. За три года, что она прожила бок о бок с мисс Робертс, она привыкла к ее извечному недовольству, к тому, что они находились в состоянии нескончаемой вражды. Временами, когда в Карлайл-Холл приезжал Фредерик, война между Эмбер и мисс Робертс сходила на нет, становилась пассивной, но стоило ему уехать, как мисс Робертс принималась за старое. Эмбер уже давно перестала остро реагировать на упреки и недовольный тон экономки, но в глубине души она ее побаивалась. Ее страшили взгляды, которыми женщина одаривала подрастающего Роберта. В глубине ее глаз затаилась ненависть и жестокость. В такие моменты Эмбер вспоминала рассказ, который услышала от кухарки, и все чаще ловила себя на мысли, что она склонна поверить, будто давным-давно мисс Робертс так ненавидела маленького лорда Карлайла, что решила убрать его с пути.

– Мой брат тоже любит красками малевать, – послышался голос мисс Робертс. – Тоже все море да море рисует. Каждый раз одно и то же. Глаза б не глядели!

– Ваш брат? – обернулась Эмбер, с интересом посмотрев на экономку.

– Ну да. У меня есть старшая сестра и младший брат. Он у нас немного припадочный. Работать толком не работает, только знай себе кистью размахивает, вот как вы, – губы мисс Робертс скривились, будто она хватила кислого молока. Женщина развернулась и вышла из мастерской.

В следующую субботу Эмбер рано покинула свои покои и сразу прошла под лестницу, на половину слуг. Она все верно рассчитала – мисс Робертс еще не ушла в Гвивир.

– Вот, это для вашего брата. – Мод протянула экономке завернутый в бумагу предмет квадратной формы.

– Что это? – с опаской уставилась на подарок мисс Робертс.

– Картина. Надеюсь, хотя бы вашему брату она понравится.

Эмбер не стала выслушивать нелестные комментарии в адрес картины или свой собственный и ушла наверх, где в детской тихо посапывал Роберт.

Экономка шла до вязовой аллеи не оглядываясь. Сверток, врученный ей Эмбер, камнем оттягивал сумку. Картина, конечно, не была тяжелой. Тяжелы были полные ненависти мысли мисс Робертс. Сначала она решила выбросить подарок презренной леди Фрайерс, как только большой дом скроется из виду. Но, как назло, у самой вязовой аллеи ее догнали Люси с помощником конюха Уильямом. Эти двое отправились в Гвивир посмотреть выступление бродячего цирка, который на днях прибыл в их захолустье.

– Не рановато ли вы собрались на представление? – недовольно промычала мисс Робертс.

– Мы еще хотели зайти в лавку, – объяснил улыбчивый Уильям. – Купить сластей для сестренки Люси. Да, Люси?

Девушка лишь кивнула, покраснев. Мисс Робертс смерила их подозрительным взглядом – эти двое давно играют в переглядки да шушукаются по углам. Что-то здесь нечисто. Мисс Робертс строго следила за слугами и не допускала безнравственных отношений. В прошлом году она уже уволила Эстер за то, что та начала встречаться с каким-то деревенским парнем. За Люси ничего такого она раньше не замечала, девушка боялась мисс Робертс как огня. Да видно, и эту бес попутал.

– Не задерживайтесь после представления, тебе, Люси, завтра рано утром еще камины чистить в западном крыле.

– Знаю, мисс Робертс. Я все сделаю.

– Ну-ну.

Мисс Робертс ускорила шаг, но куда ей, старухе, отяжелевшей, с распухшими ногами, было угнаться за молодыми? Уильям и Люси шли позади, не обгоняя экономку, но из вежливости держась на почтительном расстоянии. Неудобно ей было при них выбросить сверток с картиной. Возьмут да поднимут, а потом, не дай бог, вернут его Эмбер. Еще и расскажут, что она не случайно обронила, а нарочно выбросила.

Так и донесла мисс Робертс картину до самой деревни. Кивнув на прощание Люси с Уильямом, она собиралась уже избавиться от жгущего руки свертка, засунув его в какую-нибудь неприметную щель между домами, но не успела. С другого конца улицы к ней спешил Пип и орал так, что вся округа слышала:

– Сестричка, сестричка. Скорей, Анна моя рожает.

Пип у них в семье был белой вороной, да и не только в семье – славился на весь Гвивир. Дурачком он не был, но был словно не от мира сего. С раннего детства страдал припадками падучей болезни, но чем становился старше, тем они реже случались. Однако был Пип не приспособлен к жизни. За что ни брался – все из рук валилось. Никакое дело по хозяйству сладить не мог. Зато рисовал хорошо да по дереву резал. Мисс Робертс со старшей сестрой всегда думали, что толку из Пипа не выйдет, да и не живут такие долго – как им прокормиться. Однако они ошиблись. Пип приглянулся дочке местного лавочника. Они поженились, а теперь вот Анна рожала уже третьего ребенка. Пип подвязался в лавке у тестя, помогал на побегушках, а в свободное время то рисовал, то вырезал фигурки из дерева.

Не успела мисс Робертс опомниться, как потащил ее Пип к ним домой, ждать, пока Анна родит. В суете да делах мисс Робертс совсем забыла о завернутой в бумагу картине, подаренной Эмбер. А вспомнила она о ней, когда увидела в руках у Пипа. Анна к тому времени уже разрешилась от бремени и теперь вместе с младенцем отдыхала, а Пип, приплясывая, восхищенно смотрела на морской пейзаж.

– Откуда это, сестричка?

– Нашла, на дороге валялась.

– Неужто с небес упала прям под твои ноженьки? – смеялся Пип. – Ай да красота. Ты посмотри, какие краски. Мне так ни в жизнь не нарисовать.

– Тоже мне красота, – фыркнула мисс Робертс. – Мазня мазней. Дай-ка я ее в огонь брошу, на дрова сойдет.

– С ума ты, что ли, сошла, сестричка? – лицо тридцатисемилетнего Пипа было по-детски подвижным, да и сам он был наивно-радостным, как ребенок. – Я ее к нам с Анной в комнату повешу. Ох и хороша. Ты смотри, какой изумруд, а лазурь какая!

Пип убежал показывать картину проснувшейся жене, а мисс Робертс лишь покачала головой:

– Вот юродивый.

***

В марте 1809 года Эмбер родила двух девочек. Были они крошечными, раза в три меньше, чем новорожденный Роберт, но здоровенькие. Фредерик не мог нарадоваться на детей. Весь прошлый год он прожил вместе с Эмбер в Карлайл-Холле, а после рождения малышек, которых назвали Элизабет и Эмилия, заявил, что вообще не собирается возвращаться в Лондон. Эмбер радовалась и вопросов о старом графе Карлайле не задавала. Видимо, что-то стряслось, какая-то ссора произошла между отцом и сыном, после которой Фредерик долго был сам не свой. Эмбер боялась, что размолвка случилась из-за нее, из-за ее вечного желания, чтобы лорд и леди Карлайл узнали о ее существовании, о существовании Роберта. Что, если Фредди рассказал отцу, а тот отлучил от себя сына, отказался принимать в семью бывшую актрису? Фредерик вернулся из Лондона не в себе, ничего толком не сообщил, но позже из намеков Эмбер поняла, что догадка ее была верна.

Теперь, когда родились девочки, а Фредерик беспрерывно находился подле них, Эмбер стало безразлично, примет ли ее граф Карлайл, будет ли считать ее с Фредди сына законным наследником. Они были счастливы вместе, и если им суждено до конца дней своих прожить в Карлайл-Холле, то так тому и быть.

– Дорогая, – как-то вечером Фредерик позвал ее в библиотеку, где он теперь проводил большую часть времени. – У меня для тебя подарок.

– Подарок? – удивилась Эмбер.

– Да.

Фредерик, улыбаясь, достал черный бархатный мешочек, потянул за шелковый шнурок, и на ладони Эмбер выскользнуло кольцо с большим рубином. Эмбер охнула.

– Какое красивое.

– Это семейная реликвия, – объяснил Фредерик, надевая кольцо на ее безымянный палец. – Ты передашь его нашему сыну, а он отдаст своей невесте. Потом кольцо попадет к их сыну, и традиция сохранится.

Эмбер покрутила кольцо на пальце. Во всполохах пламени камень был ярко-красным. Кольцо было чуть велико и свободно болталось на пальце Эмбер.

– Спасибо, Фредди, – улыбнулась она, целуя мужа. – Я буду хранить его в надежном месте, чтобы, когда придет время, отдать его Роберту.

– Ты не будешь его носить?

– Буду, но только в самых важных случаях. Не хочу потерять.

– Или заляпать краской? – засмеялся Фредерик.

– Или заляпать краской, – кивнула Эмбер. – Завтра я начну писать твой портрет, а ты будешь позировать мне.

– О нет, – театрально закатил глаза Фредерик, и Эмбер засмеялась пуще прежнего. – Я не выдержу сидеть истуканом целую вечность.

– Выдержишь. Мне очень хочется попробовать написать тебя.

– А потом мы устроим выставку и покажем твои картины всему Лондону.

– Глупости, – отмахнулась Эмбер. – Пусть лучше они украшают наш дом.

Но в глубине души Эмбер мечтала, чтобы ее работы увидели свет.

Фредерик прожил безвыездно в Карлайл-Холле до января 1811 года, когда посреди ночи в поместье прискакал нарочный из Лондона со срочным письмом от графа Карлайла. На следующий день Фредерик покинул Корнуолл, пообещав Эмбер вскоре прислать письмо с последними известиями.