Глава 29. Эмбер
Карлайл-Холл, Корнуолл, 1813 год
Шаг. Еще один. И еще. Скрип открываемой двери. Солнце заливало детскую. Желтые обои с веселым рисунком – она сама их расписывала. Плюшевый медведь застрял в углу дивана. Куклы рассыпались по шкафу. Деревянная лошадка-качалка напротив окна.
Шаг. Еще один. И еще. Скрип открываемой двери. Покрывало на кроватке Роберта скомкано. По полу рассыпаны солдатики. На столе вырезанные из дерева кареты и лошади. Шаг. Еще один. Распахнутая дверь шкафа. Здесь почти пусто – все вещи Роберта забрали. Лишь только внизу осталась пара поношенных башмачков, которые уже малы ему, да на одной из полок так и лежала белая сорочка с кружевными манжетами.
Шаг. Еще один. И еще. Скрип открываемой двери. Постели девочек измяты. На одной из кроваток из-под одеяла торчало тряпичное ухо зайчика, с которым Лиззи не расставалась по ночам. Шаг. Еще один. Распахнутая дверь шкафа. Здесь много платьев. Забрали лишь половину. У девочек слишком много нарядов.
Стон. Всхлип. И снова протяжный стон. Шаг. Еще один. И еще. Всхлип. Еще один. И еще.
– Снова ты здесь, – раздался за спиной ворчливый голос мисс Робертс.
– А где дети, мисс Робертс? – Эмбер не обернулась на голос экономки, но начала озираться по сторонам невидящим взглядом.
– Сколько тебе говорить? Их здесь нет.
– Я же просила не выводить их к морю. Слишком ветрено, а Эмилия только недавно болела.
– Вот тупица, – зло выплюнула мисс Робертс. – Совсем разум потеряла. Нет твоих детей. Увезли их.
– Как нет? Кто увез? – в испуганном взгляде Эмбер, обращенном к экономке, промелькнуло некое подобие понимания, но оно тут же ускользнуло в небытие. – Вот наступит лето, и я сама буду выводить малышей к морю. Только все осень и осень…
Эмбер судорожно всхлипнула и снова повела глазами по детской. Что-то постоянно ускользало от нее. Но что? Она помнила, как ездила в Лондон, а потом спешила обратно в Карлайл-Холл, чтобы… что? Она напряглась, пытаясь понять, зачем она одна ездила в Лондон и почему после приезда ей никак не приведут детей с пляжа, ведь они не виделись больше недели. Она так по ним соскучилась. Она ведь зачем-то спешила вернуться, хотела сделать что-то жизненно важное, но никак не могла вспомнить что.
– Пойдем, – скомандовала мисс Робертс, дернув Эмбер за платье. – Хватит тут торчать. Пора обедать и возвращаться к себе.
– Нет, я подожду детей тут.
Эмбер опустилась в синее кресло, а мисс Робертс, не дожидаясь дальнейших возражений, схватила ее за руку и поволокла вон из комнаты.
– Беда на мою голову, – зло ругалась она. – Совсем ополоумела. И когда уже ты сдохнешь.
– Отпустите, отпустите. Я хочу к детям, – сопротивлялась Эмбер, хватаясь пальцами за все, что попадалось на пути: за спинку дивана, ручку двери; впивалась ногтями в стену так, что под ними оставалась краска; цеплялась за перила и балясины на лестнице, по которой мисс Робертс тащила ее волоком, беспрестанно изрыгая ругательства. Иногда в этот момент к Эмбер приходило прозрение. Она вспоминала и свою поездку в Лондон, и возвращение, и страшное открытие – Фредерик украл ее детей и увез куда-то. Вспоминала, что с того рокового дня прошло уже больше года и что все это время мисс Робертс держала ее взаперти, не спуская с нее глаз. На ночь и на то время, что экономке нужно было отлучиться из Карлайл-Холла, она запирала Эмбер в маленькой комнате на первом этаже. Из нее было не выбраться. На двери висел крепкий замок, а окно было замуровано решеткой из железных прутьев. Его было не открыть, не взломать. Эмбер часами билась в этой комнате, выла, просила милости, сыпала проклятиями, рыдала по своей несчастной судьбе, по утраченным детям, а сердце ее переполнялось такой ненавистью к Фредерику, что было больно дышать. Она бы могла простить ему предательство, что он так зло над ней подшутил, столько лет обманывал, если бы он только вернул ее деток! Но он украл у нее и самое последнее утешение – отраду материнского сердца. Никогда не увидеть ей, как повзрослеют ее девочки, каким красивым юношей станет Роберт. Эмбер скулила от безысходности, рвала на себе волосы, пыталась голыми руками расковырять массивную деревянную дверь – все было тщетно. Никто не слышал ни ее мольбы, ни ее проклятий.
Так продолжалось несколько месяцев, а потом Господь смилостивился над Эмбер – он лишил ее разума. Просыпаясь утром, она, как ни в чем не бывало, звала экономку, та выпускала ее из комнаты. Эмбер умывалась, завтракала, а потом бесцельно бродила по дому, будто пытаясь вспомнить, понять, что же было не так, но вспомнить она не могла. После она шла в мастерскую, но на мольберте всегда стоял один и тот же холст, который она день изо дня закрашивала черной краской. Иногда она делала лишь один мазок и прекращала, иногда бесконечно долго водила кисточкой – штрих за штрихом, штрих за штрихом. Потом она шла в детскую и искала детей. Здесь ее обычно и заставала мисс Робертс.
Экономку раздражали рыдания и вечные вопросы Эмбер. Когда милорд Фредерик прислал поверенного, чтобы увезти детей, мисс Робертс торжествовала – наконец-то эта выскочка, эта бродяжка, эта актриска, возомнившая себя леди, получит по заслугам. Столько лет мисс Робертс помогала молодому лорду сохранять его маленький грешок в тайне, но она знала, что однажды справедливость восторжествует и Эмбер скатится в ту же яму, из которой она выползла семь лет назад, заявившись в Карлайл-Холл и вообразив себя супругой лорда. Мисс Робертс только нужно было набраться терпения. Подождать. О! Ждать она умела. Когда-то она долго ждала, чтобы извести маленького щенка леди Карлайл, своей соперницы. И ведь дождалась! Звереныш захлебнулся в считанные минуты. А мисс Робертс торжествовала. Долго она жила спокойно, но вот под старость лет в ее дом, в ее Карлайл-Холл, снова явилась беда. В лице Эмбер Томсон. Разве могла мисс Робертс такое стерпеть? О нет! За долгие годы она научилась скрывать истинные чувства, научилась быть верной Карлайлам. Но прислуживать какой-то актрисе! Называть ее миледи? Нет, этого мисс Робертс допустить не могла. Она долго выжидала. И вот наконец ее час пробил. Прикажи ей лорд Фредерик удавить бастардов Эмбер, она бы и глазом не моргнула. Но он решил их увезти. Зато саму Эмбер оставил в ее полном распоряжении. Жалела мисс Робертс только об одном: та была так несчастна из-за расставания со своими щенками, что через несколько месяцев свихнулась и не понимала, что происходит.
Иногда в сознании Эмбер наступали проблески. Вот как сейчас, пока мисс Робертс тащила ее вниз по лестнице, на Эмбер вдруг снизошло просветление – она вспомнила все. Однако экономка знала: сегодня она запрет ее в комнате, Эмбер будет в истерике биться об дверь, а потом затихнет. А утром… Утром она снова будет думать, что только вернулась из Лондона, снова пойдет малевать черный холст, снова отправится в детскую искать детей. И так каждый божий день. Мучить Эмбер, когда та была в своем уме, мисс Робертс доставляло истинное удовольствие. Возиться же с девчонкой, когда она свихнулась, ничего, кроме раздражения, не приносило.
В очередной раз заперев Эмбер в гостиной, которую теперь превратили в спальню для сумасшедшей, мисс Робертс уже было подумала, а не удавить ли ей свою ненавистницу. Все равно никто не узнает. В округе Эмбер никто не знал и толком и не видел. В Гвивире люди думали, что все обитатели Карлайл-Холла уже много месяцев как уехали в Лондон, распустив слуг и закрыв дом, оставив лишь одну мисс Робертс присматривать за ним. Им было и невдомек, что настоящая леди Фрайерс, теперь уже леди Карлайл, никогда здесь и не жила, а Эмбер была всего лишь шлюхой, сожительствовавшей с лордом Фредериком.
Мисс Робертс услышала стук в дверь и удивилась: давно к ней никто не захаживал.
– Кто там? – не отпирая, спросила через дверь мисс Робертс.
– Срочное письмо от лорда Карлайла.
Вот тебе на! Неожиданно!
– Иди к черному ходу, – прокричала она нарочному. – Чего ломишься в парадную дверь, будто сам лорд, – проворчала мисс Робертс.
В дом она посланника не впустила, выдернула из его рук письмо и вытолкала взашей. Прочитав послание, мисс Робертс поняла, что на этот раз не сможет исполнить указание лорда Фредерика. Она сделает по-своему.
***
Наутро ежедневный ритуал повторился. Эмбер проснулась, мисс Робертс отперла спальню, и они вместе отправились завтракать в столовую для прислуги. Воспаленному сознанию Эмбер это не казалось странным. В ее голове перемешалось все. Пока пили чай, раздался стук в дверь, и мисс Робертс, бросив полный сомнений взгляд на Эмбер, покачала головой:
– Ешь давай да иди рисуй, а я посмотрю, кто там.
– Может быть, пришла посылка от Фредди, – улыбнулась Эмбер, – я просила его прислать новых красок.
– Да-да, наверное.
– Тогда, будьте добры, мисс Робертс, принесите их сразу же в мастерскую.
– Конечно, – усмехнулась экономка. – Так и сделаю.
Оказалось, что за дверью ее дожидался мистер Гудвайз. Несчастный дворецкий никак не мог найти себе подходящего места и время от времени с мольбами приходил к мисс Робертс. Мол, не знает ли она, что слышно от милорда и леди Эмбер, не собираются ли они снова открыть дом.
– У меня для вас хорошие новости, мистер Гудвайз, – улыбнулась мисс Робертс, выйдя на улицу к дворецкому. Она тщательно закрыла за собой дверь. Хоть до столовой было далеко, и вряд ли мистер Гудвайз услышит Эмбер, но береженого бог бережет.
– Неужели возвращаются? – обрадовался мужчина.
– Да. Видимо, совсем скоро, не позднее начала следующего года дом снова оживет, – закивала мисс Робертс. – Правда, нам с вами предстоит много работы. Нужно будет все привести в порядок. Нанять прислугу…
– Я готов хоть сейчас приступить!
– Нет-нет, дорогой мой мистер Гудвайз. Я дам вам знать, когда получу все инструкции от милорда.
– Это замечательно, просто замечательно, – расцвел улыбкой мистер Гудвайз.
– Правда, есть и еще одна новость… Весьма печальная, – мисс Робертс состроила удрученную мину. – Леди Эмбер скончалась.
– Как? – опешил мистер Гудвайз.
– Не знаю, – развела руками экономка. – Милорд не сообщил подробностей.
– Боже мой, такая молодая, такая хорошая… – в выцветших глазах мужчины появились слезы.
– Пути господни неисповедимы, мистер Гудвайз, – мисс Робертс достала платок из складок платья и промокнула глаза. – У нас с леди Эмбер хоть и не заладились отношения поначалу, но в конце я полюбила ее всей душой, и ее, и деток, – всхлипнула мисс Робертс. – Вы же помните, как я их любила?
– Да-да, все мы их любили безмерно…
Экономка и дворецкий повздыхали: он – по-настоящему сожалея о кончине Эмбер, она – притворно.
– Говорил я, что не стоило милорду увозить леди Эмбер в Лондон. Морской воздух ей шел на пользу, а в Лондоне кто не лишится здоровья?
– Ваша правда, мистер Гудвайз. Говорят, над городом вечно висит черный туман и смердит от Темзы.
– Оттуда и все болезни, – согласно закивал дворецкий. Ни он, ни мисс Робертс в Лондоне ни разу не были.
– И не говорите.
– А что же дети? – спросил мистер Гудвайз.
– Ох… – и миссис Робертс прижала платок к заслезившимся глазам.
***
Приход мистера Гудвайза нарушил ежедневный ритуал, отчего Эмбер испытывала странное чувство тревоги. Допив чай и не дождавшись возвращения мисс Робертс, она машинально убрала чашки в мойку, пройдя на кухню. Внезапно ей подумалось, что леди не пристало заходить на кухню, помнится, мисс Робертс раньше все время за это выговаривала ей. Еще больше не пристало леди мыть посуду. Тогда почему же Эмбер оказалась у мойки? Налила в нее воды из кувшина, окунула чашки и блюдца… Она справилась быстро, будто делала это всю жизнь, но она же леди Карлайл… Перед глазами вдруг всплыл образ женщины, еще не старой, но морщины раньше положенного избороздили ее когда-то привлекательное лицо. Руки покраснели о постоянной работы. «Мама», – промелькнула мысль. Эмбер ухватилась за нее и начала тянуть, будто кончик веревочки из клубка. Воспоминания посыпались на нее одно за другим с такой скоростью, что Эмбер начала в них захлебываться.
Она осмотрелась по сторонам. В ее голове впервые за эти месяца все встало на свои места. Теперь это были не проблески сознания, не отрывочные эпизоды, всплывавшие в памяти время от времени и тут же исчезавшие во мраке – теперь она вспомнила все. Дети! Уже больше года прошло с тех пор, как ее крошек отняли у нее. Эмбер устало побрела по кухне. Что ей от воспоминаний? Уж лучше жить в забытьи, чтобы не чувствовать этой режущей изнутри боли, чтобы не знать…
Ее взгляд выловил лист бумаги, торчавший из-под супницы. Сначала Эмбер лишь скользнула по нему взглядом, но почувствовала, что этот предмет не отсюда. Какое-то письмо… на кухне. Зачем это? Она вытянула листок и развернула, начав читать: «Многоуважаемая мисс Робертс, как вы знаете, много месяцев назад мистер Роберт и его две сестры были отправлены в семью, которая согласилась взять их на воспитание. Как и было запланировано, в начале весны они отбыли на корабле в Америку. С прискорбием сообщаю, что некоторое время назад нам пришло извещение, что корабль, на котором плыли дети, попал в шторм и затонул, не достигнув берегов Америки… Все пассажиры погибли. Что ж, наверное, так будет лучше для всех. В связи с этими событиями, как вы понимаете, больше нет нужды опасаться, что эта женщина сможет предъявить какие-то претензии мне или помешать нашему счастью с леди Карлайл. Прошу вас, вручите ей небольшую сумму и отпустите на все четыре стороны. Мы с леди Джейн планируем прибыть в Карлайл-Холл в следующем году. Потому поручаю вам и мистеру Гудвайзу обустроить дом к нашему приезду. Все детали я обговорю с вами при личной встречи. Я намереваюсь быть проездом в Корнуолле не позднее следующей субботы. Лорд Фредерик Карлайл».
Эмбер было абсолютно безразлично, что Фредерик величает ее не иначе как «эта женщина», что он приказал выгнать ее из дома, что буквально не сегодня-завтра он приедет в Карлайл-Холл. Глаза безостановочно выхватывали лишь одну фразу: «корабль затонул… все погибли». Роберт. Эмилия. Элизабет. Ее маленькие крошки, такие добрые, такие красивые, такие жизнерадостные. Их больше нет. Они все умерли. В глазах все потемнело, живот скрутило спазмом боли. Эмбер услышала, как дверь черного входа заскрипела. Мисс Робертс сейчас вернется! Эта проклятая женщина, которая все знала и ничего ей не сказала. Она насмехалась над Эмбер. Испытывала дьявольское удовольствие, наблюдая за мучениями девушки. Мучила ее изо дня в день. Эмбер быстро сунула письмо под супницу и выскользнула из кухни, бесшумно поднявшись наверх. Она не позволит экономке выгнать ее из Карлайл-Холла. Она отомстит. И ей, и Фредерику.
Войдя в мастерскую, она, как всегда, взялась за картину, но сегодня вместо черной краски Эмбер выбрала алую. Дрожащей рукой она вывела надпись: «Проклинаю тебя». Не дожидаясь, пока краска высохнет, Эмбер начала поверху замазывать все полотно черным. Она без устали водила кистью по холсту: мазок за мазком, штрих за штрихом. Один, второй, третий, четвертый. Мазок за мазком. Штрих за штрихом. Нужно нанести слой краски на каждый дюйм поверхности картины, чтобы запечатать проклятие.
Эмбер не пошла в детскую, как делала в другие дни, а прошла в свою старую спальню. В одежде улеглась на кровать, закутавшись шерстяным одеялом. У нее болели все кости, будто ее отколотили палками. Она гнала от себя мысль о детях. Роберт. Малышки Эмилия и Элизабет. Их больше нет. Мысль, что они живы, хоть и вдали от нее, раньше изредка, но все же приносила Эмбер облегчение. А теперь… Теперь ей незачем жить. Забвение не проходило, и она лишь надеялась, что оно пощадит ее, оставит ей разум, когда она проснется. Эмбер знала, что и раньше, если мисс Робертс была чем-то занята и долго не поднималась в детскую, по которой Эмбер ходила из угла в угол, пытаясь понять, куда убежали дети, она уходила в спальню и засыпала там. В такие дни экономка оставляла ее в покое до поздней ночи, и лишь глубоко за полночь будила и тащила вниз, чтобы запереть в крошечной гостиной, ставшей ее темницей.
Вот и сегодня Эмбер провалилась в сон. Однако он был не глубок. Она слышала грузную поступь переваливающихся шагов на лестнице, скрип открываемой двери и тяжелое от одышки дыхание слишком толстой мисс Робертс. Экономка постояла какое-то время, решая, будить ли Эмбер или нет.
– Отпустить… – еле слышно прошептала мисс Робертс. – Нет уж, не для того я столько с ней мучилась, чтобы она жила припеваючи.
Экономка закрыла дверь, в коридоре послышался звук медленно удаляющихся шагов. Эмбер открыла глаза. Дрема, в которой она лежала последние несколько часов, испарилась. Сознание оставалось четким – она помнила все. Эмбер знала, что задумала мисс Робертс – избавиться от нее. Но пока колеблется, не знает, как лучше это сделать.
Прошел еще час, прежде чем Эмбер встала. Она зажгла свечу и прошла в гостиную, когда-то стой ею любимую. Поставила подсвечник на секретер и выудила из глубин ящика свой дневник, который не вела с того самого дня, как вернулась из последней поездки в Лондон. С того самого дня, как проклятый Фредерик Карлайл забрал ее детей. Забрал, а затем и убил. Конечно, он не сделал это собственными руками, но это он посадил их на тот корабль. Он и проклятая леди Джейн.
Эмбер предстояло завершить начатое – замкнуть круг: запечатанное проклятие должно приобрести словесную форму. Эмбер пододвинула к себе розетку в форме распустившегося тюльпана, выполненную из тончайшего фарфора. Ножом для разрезания бумаг сделала глубокий надрез на большом пальце левой руки – кровь пролилась на белый фарфор. Затем Эмбер, перевязав палец носовым платком, обмакнула перо в кровавые чернила и принялась писать:
«Будь проклят. И жена твоя. И дети, что от нее родятся. И весь твой род. Отныне и до дня того, когда никого не останется в роду твоем. Отныне и до дня того, пока не ступит под сень дома моего, дома, где обманом была счастлива, дома, где родился первый и истинный наследник твой, дома, где убили меня, дома, где умираю я, нога настоящего графа Карлайла. Пусть все сыновья твои и их сыновья, и сыновья сыновей прокляты будут даром безумия. А жены их умирать будут от рук безумцев. Прокляты будут до тех пор, пока сын от сына сына от сына сына моего не вернется в Карлайл-Холл и не займет свое законное место, а женой его не станет простая девушка неблагородной крови. Проклят будь, возлюбленный мой. Отныне и присно, и вовеки веков…»
На бумагу с кончика пера упала одна красная капля, потом вторая, потом третья. Эмбер вздрогнула, вспомнив, как матушка однажды сказала: «Что прощение, что проклятье – всегда нужно скреплять кровью, иначе они – пустой звук».
– Так и должно быть. Так и будет, – прошептала она. – Так и должно быть.
Исписанный рваным почерком лист, омытый ее кровью, Эмбер подписала: «Моему возлюбленному». И спрятала в потайной ящик. Когда-нибудь ее дневник найдут, но будет слишком поздно: проклятие начнет свою мстительную поступь, как только Эмбер не станет.
Пора. Пора увидеться с ними, ее любимыми, оторванными от сердца ангелочками. «А может, все-таки живы?» – промелькнула в застланном туманом разуме последняя надежда. Вот она и узнает. Скоро. Совсем скоро…
– Что это вы не спите, а? – раздался в дверях голос мисс Робертс.
– Жду вас, – спокойно ответила Эмбер.
– Пойдем вниз, дура проклятая, – покачала головой мисс Робертс. – Глаза б мои тебя не видели.
Эмбер ничего не ответила и послушно поплелась вслед за экономкой. Они подошли к лестнице и остановились у верхней ступеньки. Сквозь стрельчатые вытянувшиеся к самому потолку окна пробивался яркий лунный свет. Эмбер взглянула на портреты многочисленных леди Карлайл, висевшие вдоль стены.
– Что уставилась?
– Когда-нибудь мой сын повесит здесь и мой портрет, – улыбнулась Эмбер.
– Твой сын? – ехидно рассмеялась мисс Робертс. – Не бывать этому, потому что он сдох, как и две маленькие бестии, его сестрички, – откинув голову назад, зашлась в клокочущем смехе мисс Робертс. – Как сдохнешь и ты!
С этими словами она попыталась вцепиться в шею Эмбер жирными пальцами, но девушка знала, что задумала мисс Робертс, и отбежала, вцепившись в перила лестничной балюстрады.
Эмбер начала спускаться, но делала это медленно, будто в ожидании чего-то. Мисс Робертс времени даром не теряла. Она подскочила к девушке и толкнула ее в спину. Ошибка мисс Робертс состояла в том, что она решила, будто Эмбер просто пытается от нее улизнуть. Но на этот раз военная стратегия Эмбер оказалась более действенной. Девушка знала, что экономка попытается столкнуть ее с лестницы, а потому цепко ухватилась за перила. Как только Эмбер почувствовала толчок в спину, она прижалась к перилам, перекладывая на них и вторую руку. Мисс Робертс же не удержалась на верхней ступеньке и с грохотом полетела вниз. Эмбер лишь съехала на несколько ступенек вниз, мертвой хваткой впившись в перила. Где-то в холле раздался глухой удар и чавкающий звук, как будто что-то острое прошло через мешок, наполненный воздухом, и теперь этот воздух, с присвистом, выходил наружу. От удара большие напольные часы с маятником, стоявшие слева от лестницы, содрогнулись и, накренившись, опрокинулись. Стрелки измялись, маятник переломился пополам. Часы показывали 2:40 ночи.
Когда Эмбер отдышалась и спустилась вниз, то увидела, что одно из ребер пробило рыхлую кожу мисс Робертс и вышло наружу. На губах экономки образовалась кровавая пена. Неподвижный взгляд устремился в темный свод Карлайл-Холла.
– Тем лучше, – удовлетворенно рассмеялась Эмбер. – Проклятие сильнее, если его сдобрить жертвой.
Она все хохотала и хохотала, и никак не могла остановиться. Прошло несколько минут, прежде чем Эмбер пришла в себя. Ей еще предстояло последнее, самое важное дело. В кладовой она нашла добротную веревку, которой обычно перевязывали багаж, крепя его к карете. Вернулась в комнату-темницу. Сделала крепкий узел, которые научилась делать еще в детстве, когда работала на побегушках в театре. Закрепила веревку под потолком, забравшись на стол. Эмбер осенила себя крестным знамением, накинула петлю на шею, оттолкнулась от стола и прыгнула. «Фредди приедет уже сегодня. Вот будет потеха», – пронеслась последняя мысль в ее голове.