Глава 37

Он пришел только на третьи сутки.

Я сидела у окна на втором этаже, закутавшись в старое одеяло, и смотрела, как серое небо Опальных Земель медленно темнеет к вечеру. Шкатулка с письмами и дневником стояла на столике рядом. Я не прикасалась к ней с тех пор, как нашла, но чувствовала ее присутствие постоянно — как незаживающую рану, как тлеющий уголек, как напоминание о том, что я узнала.

Сначала я услышала шаги. Тяжелые, уверенные, с легким хрустом гравия. Его шаги. Потом — вспышка магии у входа. Руна на двери отозвалась, признавая кровь. Дверь открылась.

Я не пошевелилась. Просто сидела и ждала.

Он поднялся по лестнице, остановился в дверях комнаты. Его лицо было усталым — под глазами залегли тени, скулы заострились. Плащ покрыт дорожной пылью. Он смотрел на меня, и в его серых глазах я видела все сразу: облегчение от того, что я жива, тревогу за то, что происходит в замке, и что-то еще — что-то глубокое, темное, что он носил в себе все эти годы.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал.

— Я отдохнула, — ответила я. — Проходи. Нам нужно поговорить.

Он вошел, сел на стул напротив. Его глаза скользнули по шкатулке на столике, но он ничего не спросил.

–– Как обстановка?

–– У нас все получилось, –– вздохнув, произнес он, –– Инквизиторы конечно не сильно поверили в твои способности снять ограничители, и вырваться в тот момент, когда в противоположной стороне замка произошла аномальная вспышка. Но и твоего предполагаемого сообщника они также не смогли вычислить. Вихрь из конюшни пропал, а все давали показания о твоей способности выкручиваться из любых сложных ситуаций.

Закончив рассказ, Тамир устало оперся на спинку стула.

Я взяла дневник. Кожаный переплет с гербом дома Де Жамбер — феникс, восстающий из пламени. Провела пальцем по выцветшей обложке. Потом протянула ему.

–– У меня тоже есть новости, –– произнесла я, протягивая ему записи Илдианы, — Прочти.

Он взял дневник. Открыл первую страницу. Я видела, как его глаза пробежали по строчкам — сначала быстро, почти небрежно. Потом медленнее. Потом он замер.

— Это… — его голос сорвался. — Это почерк Илдианы.

— Читай дальше, — сказала я.

Он читал. Страница за страницей. Его лицо менялось — становилось серым, как пепел. Пальцы, державшие дневник, дрожали все сильнее. Я видела, как он борется с собой — между желанием отбросить эту книгу, забыть, никогда не видеть написанного, и необходимостью узнать правду. Всю правду. До конца.

Он дочитал до последней страницы. Той самой, где Илдиана признавалась, что толкнула его. Что клинок вошел в мою грудь не по его воле. Что она использовала его как орудие.

Дневник выпал из его рук.

Он закрыл лицо ладонями. Его плечи задрожали. Я слышала его рваное, прерывистое дыхание, как у человека, который тонул и наконец коснулся дна. Только дно оказалось не твердым, а еще более глубоким, еще более темным.

— Я убил ее, — сказал он глухо.

Я молчала.

— Не Илдиана, — продолжил он. Его голос был едва слышен, будто каждое слово приходилось вырывать из груди силой. — Я держал клинок. Я нанес удар. Я смотрел, как она умирает. Я видел ее глаза — эти проклятые изумрудные глаза и ничего не сделал. Я позволил ей умереть, веря, что она предала меня.

Он отнял руки от лица. Его серые, полные такой муки глаза смотрели на меня. У меня сжалось сердце. Но он смотрел сквозь меня.

— Я любил ее, — прошептал он. — Больше жизни. И я убил ее. Потому что поверил лжи. Потому что не доверял ей до конца. Потому что…

Он замолчал. Его руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки.

— Если бы я верил ей, — сказал он, — если бы я посмотрел на браслет, если бы я дал ей шанс объяснить… Она была бы жива. Мы были бы вместе. А вместо этого…

Он не договорил. Да и не нужно было. Я знала, что он хотел сказать. «Вместо этого я стал инквизитором. Убийцей. Чудовищем, которое карает других за грехи, которые совершил сам».

Я встала. Подошла к нему. Опустилась на колени перед его стулом. Взяла его руки в свои — холодные, дрожащие, с побелевшими костяшками.

— Ты был орудием, — сказала я. — Она использовала тебя. Толкнула твою руку. Ты не выбирал этот удар. Ты не хотел ее смерти.

Он поднял глаза. В них стояли слезы — первые слезы, которые я видела на его лице за все время, что знала его.

— Я держал клинок, — повторил он. — Это моя рука убила ее. Не Илдиана, а я.

— Ты был слеп, — сказала я. — Она ослепила тебя. Лгала тебе годами. Травила меня ядом, чтобы браслеты не вспыхнули. Подкупала слуг. Фабриковала улики. Она играла с тобой, как с марионеткой. Ты не мог видеть правду, потому что она не давала тебе ее увидеть.

Он смотрел на меня. И вдруг его взгляд изменился. Будто он впервые увидел меня — не Селению, не солдата, не беглянку. А кого-то другого.

— Ты говоришь так, будто знаешь, — прошептал он. — Будто была там.

Я замерла. Слишком много сказала. Слишком близко подошла к правде, которую пока не могла открыть.

— Я просто читала дневник, — ответила я, отводя глаза. — Там все написано.

Он смотрел на меня еще мгновение. Потом опустил голову.

— Я не могу простить себя, — сказал он глухо. — Я никогда себя не прощу.

Я сжала его руки крепче.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может быть, когда-нибудь ты сможешь. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.

Он поднял глаза. В них все еще была мука — глубокая, старая, незаживающая. Но где-то там, на самом дне, мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Почему ты это делаешь? — спросил он. — Почему ты… помогаешь мне? После всего, что я сделал? После того, как я арестовал тебя, позволил инквизиторам пытать, держал в темнице?

Я смотрела на него. На этого человека, которого любила больше жизни. Который убил меня, сам того не желая. Который страдал четыре года, не зная правды. Который сейчас сидел передо мной, раздавленный, уничтоженный, и просил ответа.

— Потому что ты заслуживаешь знать правду, — сказала я. — И потому что… потому что я вижу, кто ты на самом деле. Не инквизитор. Не убийца. А человек. Который ошибся. Который страдает. Который все еще способен любить.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом его рука поднялась — медленно, неуверенно и коснулась моего лица. Легко, почти невесомо. Его пальцы скользнули по скуле, по линии челюсти, остановились у подбородка.

— Иногда, — прошептал он, — когда ты говоришь, я слышу ее голос. Когда ты смотришь на меня, я вижу ее глаза. Когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую ее.

Я замерла. Его пальцы дрожали на моей коже. Его глаза — серые, полные боли и надежды — смотрели в мои.

— Кто ты, Селения Романдэ? — спросил он. — Кто ты на самом деле?

Я не ответила. Не могла. Слова застряли в горле.

Он не настаивал. Только смотрел на меня и в его взгляде я видела, что он уже почти знает. Почти верит. Почти готов услышать правду.

Но не сегодня. Сегодня он узнал достаточно. Сегодня ему нужно было время, чтобы пережить то, что он прочитал в дневнике. Чтобы осознать, что его сестра — чудовище. Что он не убивал меня по своей воле. Что все эти четыре года он казнил себя за грех, которого не совершал.

Он поднял дневник с пола. Взял шкатулку с письмами. Его лицо было жестким, серые глаза горели холодным, расчетливым огнем. Ни следа недавней муки — только решимость.

— Я сейчас же отправляюсь к инквизиторам.

Он шагнул к двери. Я не пыталась его остановить — видела, что бесполезно. Он принял решение, и ничто в мире не заставило бы его передумать.

— Илдиана могла узнать о побеге, — бросил он через плечо. — Если она сбежит раньше, чем я предъявлю доказательства, мы потеряем ее. Я должен успеть.

— Будь осторожен, — сказала я.

Он кивнул. На мгновение его взгляд задержался на мне, быстрый, острый, полный того, что он не говорил вслух. Потом он развернулся и вышел.

Я слышала, как его шаги простучали по лестнице. Как хлопнула входная дверь. Как вспыхнула руна замка, запечатывая башню. Как затих стук копыт — Вихрь уносил его в сторону замка.

Я подошла к окну. Серое небо Опальных Земель висело низко, цепляясь за верхушки деревьев. День только начинал клониться к вечеру. Где-то там, за лесом, решалась наша судьба.

Я села в кресло и стала ждать.