Глава 15

— Ну что же ты, дорогая дева?

Сначала я даже не поняла, что распорядитель обращается ко мне. Только когда по залу пронёсся шепоток, я ощутила, как на плечи опустилась тяжесть множества взглядов. Девушки рядом — те, что уже осушили чаши, — уставились с тупым любопытством… и жалостью.

И… Ванторн. Его взгляд пронзал. Он подался вперёд всем телом, замер словно статуя, застывшая в напряжённом ожидании. Рядом с ним — Вейдрич. Он тоже не сводил с меня глаз.

— Пей, — прошипела девушка слева. Её глаза затуманились под воздействием напитка. — Не тяни. Ты что, новенькая? — Она наклонилась ближе, почти касаясь плечом. — Тебя всё равно не отпустят. Просто проиграть и уйти не выйдет. Я здесь уже пятый сезон. Откажешься — побьют. Или ещё чего похуже.

По спине прошёл ледяной озноб.

Вот оно. Никаких иллюзий насчёт «добровольности». Это капкан. Сколько времени они держат здесь девушек? Месяцы? Годы? До самой смерти?.. Я не знала. Но ясно было одно: даже если пришла за призом сама — ты в ловушке. И выбраться можно лишь одним способом — победить.

А дальше... всё зависит от милости нового хозяина.

— Пей, дорогая дева! Пусть твоё тело наполнится силами предков для финального рывка!

Голос распорядителя прокатился над головой, гулко, почти болезненно, заставив меня вздрогнуть. Дрожь пробежала по рукам, сжимавшим мерзкую чашу, и капля упала на каменный пол.

Выбора не осталось. Только крохотная, почти отчаянная надежда — старое заклинание Лорис. Она использовала его на острове, когда нам приносили явно отравленную или испорченную еду. Заклинание не избавляло от яда полностью, но смягчало его воздействие, словно набрасывало на разум тонкую сеть защиты.

«Чаша Отравленных Снов» — не тухлая рыба или прогорклое масло. Но если заклинание хотя бы немного ослабит эту адскую смесь — это уже шанс.

Галлюциногены. Паралич воли. Возможность сгореть заживо изнутри — от собственного пламени. Или умереть от остановки сердца.

Я знала, что это за яд.

Поднеся чашу к перебинтованному лицу, вдохнула — и сразу же замерла: густой, тягучий дым щекотал ноздри, вызывая приступ головокружения и тошноты.

Прошептала короткое заклинание. Губы коснулись холодного края. Сразу намокли от вязкой жидкости. На языке вспыхнул резкий привкус — пепел, горелая резина, старая медь. Кончик языка онемел, в висках стучал звенящий импульс — точно крошечный молоточек бил по наковальне. Мир дрогнул. На мгновение всё вокруг поплыло, очертания предметов стали размытыми, зыбкими, как будто во сне.

Над ареной зажглись огни светомузыкального устройства, выхватывая из полумрака не только чудовищный резонатор «Песен Проклятых», но и хаотичную полосу препятствий, расставленную перед нами. Шаткие мостки над тёмными провалами (вода? Шипы? Неизвестно), крутящиеся брёвна, утыканные ржавыми гвоздями, грубая стена с редкими, скользкими зацепками… Девушки рядом вздохнули с глупым, жалким облегчением. Ну что сложного? Пробежать? Перелезть?

Но я понимала истину. Это — смертельная ловушка, рассчитанная на то, чтобы жертва, уже оглушённая галлюцинациями, ослеплённая светом, отравленная ядом и терзаемая невыносимым звуком резонатора, сделала роковой шаг в пустоту. Сорвалась. Упала. Сломалась.

Я вернула пустую чашу слуге, чувствуя, как тяжесть растекается по жилам, а в ушах начинает нарастать тонкий, высокий звон. Приготовилась к тому, что вот-вот всё рухнет в грохоте и безумии.

Мир взорвался.

Сигнал — и все бросились к полосе.

Свет. Ослепительные вспышки залили арену ядовито-зелёным, потом пронзительно-синим. Они били в глаза, смешивая реальность и начинающийся бред. Я зажмурилась, но яркие пятна плясали под веками.

Загудели трубы резонатора. Низкий, вибрирующий гул, проникающий сквозь кожу, в кости, в самое нутро. Он нарастал, превращаясь в физическую боль, сжимая череп тисками. Я зажала уши ладонями, но звук как будто шёл изнутри, сотрясая всё существо.

И тогда пришли галлюцинации.

Серый камень пола под ногами пополз, превращаясь в липкую, зловонную грязь каторжного острова. Воздух наполнился запахом морской соли, пота и страха. Тени у края арены сгустились, приняв знакомые очертания надсмотрщиков с плётками. Я услышала их хриплый смех, крики других заключённых. «Беглянка! Вернись!» — пронеслось в голове.

Я рванулась вперёд, к первому препятствию — шатким мосткам над чёрной бездной. Но ноги не слушались, будто вязли в трясине. За спиной раздался душераздирающий вопль — одна из девушек, потеряв равновесие от вспышки фиолетового света или собственного кошмара, сорвалась с мостков в темноту. Звук её падения заглушил нарастающий рёв резонатора.

Красный.

Внезапно весь зал погрузился в пугающе знакомый, насыщенный кроваво-красный свет. Воздух вырвался из лёгких. Сердце бешено заколотилось, глотая пустоту. Горло сжал невидимый кулак. Я замерла, вцепившись в шаткие перила мостков, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ещё немного — и я упаду. Липкий пот залил бинты. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вспомнить дыхательные упражнения, которым учила Лорис. Красный свет погас так же внезапно, как и появился, сменившись резким белым. Я почти рыдала от облегчения, отталкиваясь от перил и прыгая на твёрдый камень с другой стороны ямы. Шаг сделан.

Следующее препятствие — крутящееся бревно с шипами. Оно казалось живым, извивающимся змеем. Вспышка жёлтого ослепила, и на миг я увидела не бревно, а спинку кровати в красной комнате, к которой меня приковали… Тряхнула головой, стиснула зубы. Ты сможешь, Стрекоза! Прыгнула, ухватившись за шершавое дерево. Шипы оцарапали кожу. Боль была реальной, ясной точкой в море бреда. Она помогла. Я перекатилась через бревно, упав на колени с другой стороны. Рукава костюма Адель задрались, и я увидела повязку на своём предплечье — та самая, скрывающая шрам и… рану. Она горела огнём, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Казалось, яд устремлялся прямо туда, разъедая плоть. Я застонала, прижимая руку к груди.

Девушки падали одна за другой. Одна, обезумев от видений и звука, бросилась на бревно и упала на камень, больно ударив плечо. Другая, заворожённая мерцающим оранжевым светом, просто стояла и плакала, пока слуги не увели её. Третью скрутили судороги прямо у подножия стены. Их вопли сливались с воем резонатора в жуткую симфонию отчаяния.

Стена. Последнее препятствие перед зияющей пастью резонатора. Зацепки были редкими, скользкими. Я вцепилась, чувствуя, как мышцы рук кричат от напряжения, а рана на предплечье пылает. Свет снова ударил — на этот раз пурпурный, и тени на стене ожили, приняв формы тюремных решёток. «Осталось немного. Доберись до верха. Спрыгни. И беги…» — бормотала я себе под нос, как мантру, пытаясь заглушить голоса прошлого и жуткий гул, который теперь ощущался каждой клеткой. Я подтянулась, нашла ногой крошечный выступ. Ещё рывок. Почти наверху. Внизу оставалась лишь одна девушка, медленно, как во сне, она карабкалась в метре от меня, то и дело падая вниз. Победительница будет только одна.

Красный.

Он залил всё. Зал, арену, мои руки, цепляющиеся за стену, перебинтованные глаза — всё погрузилось в тот самый, ненавистный, панический красный. Он застыл. Яростный, всепоглощающий, как кровь, как боль, как невыносимое воспоминание.

— Давай, девочка! Соберись! — донёсся голос распорядителя, издевательски весёлый сквозь рёв резонатора. — Больше свет не будет меняться, так что твои глазки в безопасности! Доведи дело до конца!

Безопасность? Это была пытка. Но откуда ему знать?

Мир сузился до багрового тумана. Дыхание перехватило. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудину. В ушах звенело, заглушая всё вокруг. Пальцы теряли хватку, ноги подкашивались. Не могу. Больше не могу. Девушка уже опередила меня. Вот-вот — и она окажется по ту сторону стены.

Я закрыла глаза, но красный свет прожигал веки. Я видела решётки, плети, насмешливые лица надсмотрщиков… Открыла. Ванторн.

Тяжёлый взгляд пронизывал насквозь. Хозяин стоял внизу, у выхода с арены, глядя прямо на меня. Галлюцинация. Должна быть галлюцинация. Но взгляд казался слишком реальным...

И вдруг… красный погас.

Просто… исчез, будто и не было. Погрузив всё в благословенную полутьму, нарушаемую лишь дрожащими пятнами света от резонатора. Непонятно почему. Непонятно как.

— У нас что-то с прибором, — неловко засмеялся распорядитель. — Никогда такого не было. Эй! — крикнул он слугам. — Скорее почините!

Это шанс. Последний шанс.

Из последних сил на чистом инстинкте выживания, я рванулась вверх. Не помня себя, перевалилась через край стены на мгновение раньше соперницы. Шагнула в пустоту, падая на каменный пол арены, прямо перед зияющим жерлом резонатора.

Зал взорвался. Грохот аплодисментов, рёв толпы, свист — всё это смешалось со звоном в ушах.

Адель Ведан выиграла. Королева Ночи. Победительница этого ада.

Я попыталась подняться. Мир завертелся с бешеной скоростью. Багровые и чёрные пятна отплясывали перед глазами. Боль в руке, в голове, во всём теле достигла апогея. Сознание отрывалось от реальности.

Тьма накрыла меня с головой — сладкая, тягучая, неумолимая.

Последнее, что я успела почувствовать перед тем, как рухнуть на холодный камень, — это руки. Сильные руки подхватили меня на лету.

И голос. Низкий, властный:

— Я забираю Королеву Ночи. Её приз — моя компания на ближайшие дни.

Рейнар Ванторн.

А затем всё оборвалось.

Я погрузилась в бездну.

***

Тьма пульсировала странными, лихорадочными образами. Я горела и замерзала одновременно.

Сквозь горячечный морок ощущались прикосновения сильных рук — нежные и осторожные пальцы скользили по щеке, освобождая лицо от чего-то липкого и стягивающего. Бинты?

Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи — желанный, почти божественный, — но миг спустя его вытеснило жгучее касание влажной ткани, легшей на рану. Я застонала и попыталась отстраниться, но меня удержали.

И тогда я увидела его.

Рейнар Ванторн.

Лицо было совсем близко — напряжённое, сосредоточенное. Не думая, не владея собственным телом, я потянулась к нему. Руки — слабые, дрожащие — сомкнулись у него на шее. Я прильнула горячим лбом к прохладной ткани его одежды, шепча что-то бессвязное. Благодарность? Мольба? Его имя? Не знаю.

В тот миг он казался единственным устойчивым островом в море боли и жара. Я смотрела на него с восхищением, будто впервые видела — резкая линия скулы, глубина тёмных глаз, в которых временами вспыхивал огонь. Он не отстранился. Его пальцы замерли у моего лица, будто не решаясь дотронуться — и в то же время, не желая отпустить.

Я приподнялась — как могла — и губами коснулась края подбородка, словно ища спасения в тепле его кожи, в этом тихом, невозможном прикосновении.

Мягкая ткань рубашки, его запах, дыхание…

А потом всё вновь погрузилось в пульсирующую боль и тяжёлый гул, отзывающийся в костях после резонатора. Мир растаял, оставив лишь отголоски его прикосновений — и огонь, который теперь горел во мне не только от яда.

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна тёплого, бездонного озера. Первое, что ощутила, — это невесомость. Нежность.

Я будто парила… Нет, лежала. В кровати — такой мягкой, что казалась облаком. Тело тонуло в подушках, лёгкое, как пух, одеяло ласково обнимало плечи. Всё внутри ныло — тупая, глубокая боль отзывалась в мышцах, в голове гудело отдалённое эхо адской симфонии арены.

Я потянулась, сладко зевнула, прижавшись щекой к шелковистой наволочке. От неё пахло травами и... Ванторном?

Какой странный, насыщенный сон…

Лабиринт… резонатор… красный свет… Адель… и Ванторн… Ванторн.

Имя отозвалось где-то глубоко, будто прикосновение. Мысли — разрозненные, как осколки стекла, — начинали складываться в мозаику:

Арена. Яд. Победа. Падение…

И руки. Его руки.

Я распахнула глаза.

Это — не кабинет.

Я лежала в чужой спальне — просторной, полутёмной, роскошной… и до странного знакомой. Тяжёлые бархатные драпировки слабо колыхались от сквозняка, массивная мебель из чёрного дерева отбрасывала тени, словно прятавшие в себе что-то живое. На стенах — гравюры, полустёртые, едва различимые в полумраке, но каждая до боли узнаваемая.

Это — спальня хозяина.

И я лежала в его постели.

«Нет. Нет-нет-нет…» — пронеслось в голове.

Я резко села, охваченная паникой, и осмотрела себя.

На мне — чужое ночное платье — мягкое, чистое, тонкое, как лепесток. И едва ли его надевала я сама.

А где костюм Адель? Изорванный, пропитанный пылью… и кровью?

Коснулась лица — пальцы скользнули по чистой коже. Ни грязи, ни следов испытания. Только лёгкая шершавость на скуле и у виска — остатки ссадин.

И запах… еле уловимый, но отчётливый. Целебная мазь. Горьковатая, травяная, узнаваемая.

Кто-то перевязал меня. Помыл. Переодел.

Неужели?..

Воспоминания накрыли внезапно — тяжёлой, жгучей волной. Его руки… мои объятия… горячка, в которой я тянулась к нему… попытка поцелуя.

Это было наяву?

Стыд обжёг изнутри. Кровь прилила к лицу, вспыхнув, а затем также резко отхлынула, оставив за собой ледяную пустоту. Что я наделала?.. Что он теперь обо мне думает?..

А может, это всё-таки был сон? Галлюцинации от яда?

Я с силой скинула с себя одеяло и сорвалась с кровати. Пол под ногами оказался холодным. Ноги подогнулись, пришлось ухватиться за край тумбы. В глазах плыло, голова кружилась.

В комнате ещё царил полумрак, но за высокими окнами рассвет уже нащупывал контуры мира.

Я на цыпочках подошла к приоткрытой двери кабинета — и как тень скользнула внутрь.

Вгляделась в полумрак — и увидела его.

Хозяин спал, свернувшись на том самом маленьком диванчике у камина, где прежде спала я. Он укрылся лишь одним пледом, небрежно накинутым на плечи. Его поза казалась неудобной, даже скованной для такого высокого, широкоплечего мужчины. Колени подтянуты к животу, плечи напряжены. На лице — тень усталости, залёгшая в складках у рта, в чуть нахмуренных бровях.

Я замерла, боясь пошевелиться, будто одно движение могло разрушить хрупкий покой этого мгновения.

Мысли путались, сбивались в клубок. Адель… Что с ней теперь? Что будет дальше? Как Ванторн понял, что на арене была не она, а я?

Я не сомневалась, что понял.

Знала это ещё тогда — в тот миг, когда увидела его внизу, у выхода, а не в ложе, где ему полагалось находиться.

Внезапно глаза Ванторна открылись.

Он проснулся мгновенно, без малейшего следа сонливости — будто всё это время лишь ждал. Тёмные зрачки сразу нашли меня в дверном проёме и зафиксировались, точно удерживая взглядом.

— Тебе следует лежать, — его голос был низким, хрипловатым, но в нём уже звучала твёрдая, привычная уверенность.

Я попятилась, чувствуя, как к лицу приливает жар.

— Я… я проснулась… Не знала, где нахожусь… Простите, что заняла вашу кровать, — слова вырывались торопливо, сбивчиво, будто я пыталась оправдаться за преступление.

Он встал, откинув плед, и резко стал самим собой — сдержанным, собранным, непроницаемым. Его фигура в простой тёмной рубашке и брюках, высокая и уверенная, моментально заполнила собой весь кабинет.

— Тебе было плохо, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты едва дышала после той дряни, что в тебя влили.

В его голосе на миг промелькнуло что-то… незнакомое. Оттенок, которого я не могла сразу определить — раздражение? тревога? боль?

Мне отчаянно хотелось спросить: «Что я делала? Я вас… трогала? Говорила глупости?»

Но язык словно прилип к нёбу. Вместо этого я лишь пробормотала:

— Адель… С ней… всё в порядке?

— Жива. Сейчас её лечат. Говорить с ней можно не раньше завтрашнего утра.

Он подошёл к столу, налил воды из графина в стеклянный бокал и протянул мне.

— Пей. Медленно. Кажется, у тебя жажда.

Я послушно взяла стакан, дрожащими пальцами поднесла его к губам. Прохладная влага коснулась горла. Ванторн не отводил взгляда. Он наблюдал.

— Твой сегодняшний удел — отдых и восстановление, — произнёс он. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающе — замечая синяки, оттенок кожи, слабость. — Можешь пока занимать мою кровать. Мы с Вейдричем уходим по делам. Вернёмся нескоро.

— Уходите? — я не сразу осознала, что задала этот вопрос вслух. Мысль остаться одной — в огромной, чужой постели, рядом с разоблачающим артефактом, наедине со стыдом и догадками — показалась пугающей.

— Да, — коротко ответил он, поправляя манжет рубашки.

Затем его взгляд стал другим — жёстким, тяжёлым. Он шагнул ко мне. И ещё. Оказался так близко, что я ощутила жар его тела сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Сердце сорвалось с места, застучало в висках.

Он наклонился, и шёпот обжёг кожу, скользнув у самой щеки:

— И запомни, Эсма. Если ты ещё раз ослушаешься меня и проявишь подобную… самоубийственную инициативу, — он сделал едва заметную паузу, — это будет твой конец. Поняла?

Я кивнула. Одно короткое, едва уловимое движение. Слова застряли в горле.

Хозяин не отстранился.

— И ещё, — голос стал ниже, тише. От этого — вдвойне страшнее. — Стоило бы выяснить, почему тебя так нервирует красный цвет.

Мир сжался в точку и взорвался.

Кровь отлила от лица, оставив после себя ледяное онемение. Он знал.

Он видел, как я цепенела в красной столовой. Как хватала ртом воздух, будто в огненной ловушке. И именно поэтому понял, что на арене была не Адель, а я.

Красный — цвет каторги. Цвет пыточных. Цвет боли и унижения.

Цвет всего, от чего я бежала. И если он догадается о причине…

Ванторн выпрямился. Его лицо вновь стало маской — спокойной, непроницаемой, лишённой всего, что могло бы выдать мысли. Он бросил на меня последний, всевидящий взгляд — взгляд, от которого невозможно спрятаться — и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета.

Я осталась посреди комнаты, сжимая в руках пустой стакан. Тело дрожало — от холода, от стресса, от того странного, пугающего жара, что остался после его близости.

Холодный ужас от осознания, насколько я открыта перед этим человеком, как легко он читает меня, смешивался с остатками стыда и невыносимой, давящей усталостью.

Рассвет за окнами медленно размывал тьму, окрашивая небо в бледные, жемчужные тона.

Но внутри меня всё ещё полыхал кроваво-красный кошмар.

И теперь его видела не только я.