Глава 11

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Эраст Никитич едва стоял на подкашивающихся ногах. Он был уже морально готов рухнуть на колени прямо здесь, на дощатый пол приватного кабинета трактира, и если бы его собеседник сейчас приказал это сделать — не задумываясь упал бы. От былой фанаберии и гордости смотрителя цеха почти ничего не осталось.

Кондрат Петрович Буримов, вальяжно откинувшись на стул, сидел за щедро накрытым столом в лучшем трактире Калуги и с хрустом, показательно медленно, жевал ядреный соленый груздь. Только что он опрокинул в себя пузатую рюмку коньяка. Буримов, конечно, понимал, что солеными грибочками куда сподручнее закусывать ледяную водочку, но многолетняя привычка брала свое. Да и шустовский коньяк, как ни крути, — вещь статусная. Сразу всем вокруг видно: господин изволили откушать по первому разряду.

А вот Эраст Никитич продолжал стоять, обливаясь липким потом.

Раньше он частенько сиживал с Буримовым за одним столом, на равных вел неспешные беседы. Но сейчас смотритель механосборочного цеха Паровозостроительного завода прекрасно понимал, что не оправдал надежд этого влиятельного, во всех смыслах видного человека — прямого представителя самого заводчика Маркелова, вхожего в императорскую фамилию.

Да что там, катастрофически сел прямо в лужу.

По совести говоря, у Эраста Никитича и своих средств с лихвой хватило бы на то, чтобы вот так же вальяжно пить шустовский коньяк, закусывать его отменными груздями, а на горячее заказывать парные антрекоты. Платили ему на заводе очень щедро: сто пятьдесят рублей жалованья в месяц.

Деньги колоссальные, обеспечивающие весьма серьезный статус для такого губернского города, как Калуга. Единственное различие — его уж верно не посадили бы в отдельный кабинет с изразцовой печью, не постелили бы этакую до хруста белую скатерть, да и половые не улыбались бы ему во все тридцать два зуба (а Буримову они именно что улыбались, а не просто скалились, как прочей публике). И всё же человек он был не бедный. Главнее, что щедрый.

— Ты же не хочешь меня расстраивать? — вкрадчиво, не повышая голоса, спросил Буримов. Он дождался, пока юркий половой подскочит, нальет очередную порцию янтарного коньяка и бесшумно растворится за дверью, хотя, конечно, вполне мог бы налить себе и сам.

— Да как же я могу такое хотеть, чтобы, скажем, расстраивать вас, Кондрат Петрович? — сглотнув ком в горле, залепетал смотритель. — Разве ж я сам себе враг?

— То-то же, Эрастушка… То-то же. Но ты ведь не забыл, как давеча задолжал мне?

Эраст, конечно же, помнил. Каждую проклятую копейку помнил.

Да, Буримов — личность известная: хваткий предприниматель, купец, может, и бандит, но того про него никто не скажет. И хотя в Калуге у него было всего две лавки, этот делец уже замахивался на первую гильдию, ловко ворочая чужими капиталами.

Но даже перед ним Эрасту не пришлось бы так гнуть спину, если бы не недавнее крайне неприятное приключение. По крайней мере, так он себя уговаривал, с досадой его вспоминая.

Дело было в начале месяца. Смотрителю цеха, как обычно, выдали на руки крупную сумму: жалованье для мастеровых, деньги на мелкие расходы для учеников, а также солидный куш на закупку новых приводных ремней для станков.

Привычная рутина. Из месяца в месяц всё шло по накатанной схеме: ремни эти Эраст закупал именно через лавки Буримова, получая с каждого ремешка свой законный «откат» в двадцать копеек. На круг, в конце месяца, к его и без того огромному жалованью прилипало еще пятнадцать, а то и двадцать рублей чистого дохода.

Так и пошло, что Эраст чувствовал себя хозяином жизни. Жил по привычке широко, не боясь ни черта, ни Бога. Да оно и верно так, когда знаешь, что в приятелях у тебя ходят и полицейские городовые, и местные авторитетные граждане, контролирующие босяков и мальцов, промышляющих карманными кражами да откровенным разбоем. Со всеми нужными людьми у Эраста была твердая договоренность, всем было уплочено.

И вот надо же было такому случиться, что именно в этот раз безупречная система дала сбой…

А случилась с Эрастом Никитичем беда: налетели на него намедни в темной подворотне лихие люди. Надавали тумаков да и срезали подчистую казенные деньги. Забрали все пятьсот рублей. Сумма астрономическая! И это в тот момент, когда на носу была выдача жалованья рабочим!

Эраст Никитич, конечно, как мог оттягивал этот страшный момент. Пять дней зубы заговаривал, не платил, всё бегал по Калуге мышем, выискивал, у кого бы перехватить деньжат, чтобы отдать их этим ненавистным, вечно недовольным мастеровым. Да где ж найдешь такую сумму без залога?

А копить деньги смотритель сроду не умел. Он умел их только красиво и широко тратить. Да всё больше в домах терпимости, куда регулярно хаживал к одной недешевой мадемуазель, прости Господи. Законная жена ему давно до зубовного скрежета опостылела, а двое вечно орущих детей не давали расслабиться мужчине в самом расцвете сил — а именно таким, молодым, пылким и неотразимым, Эраст Никитич сам себя и считал.

И вот, когда на заводе уже запахло настоящим бунтом, Буримов неожиданно помог. Вызвал к себе, дал нужную сумму. Да еще и барственным жестом отмахнулся: мол, можешь не отдавать сразу, свои же люди. Нужно будет только одну пустяковую службу сослужить, делов-то.

— Садись! — снизошел, наконец, хозяин жизни, указывая смотрителю паровозостроительного цеха на стул с высокой резной спинкой. — С браком в деталях у нас с тобой, как я погляжу, не вышло. Значит, думать нужно что-то иное… Предлагай! Кого наказать за то, что не сладилось, что сделать, кабы завод не сработал над казенным заказом. Все сказывай.

Буримов ждал ответа. Но Эраст молчал. Фантазия у Эраста Никитича, безусловно, присутствовала, но иного толка — заточена она была не под серьезные производственные диверсии, а больше под всякого рода салонные извращения да кабацкие кутежи. Так что, как он ни морщил сейчас свой влажный лоб, как ни раздувал щеки, делая вид, что в его голове зреют грандиозные планы, когда прошла одна минута, а за ней другая, цеховой смотритель смог лишь тяжело и протяжно спустить воздух.

И очень хорошо, что пустил он его через рот, в виде обреченного вздоха. Потому что Кондрат Петрович Буримов уже откровенно терял остатки терпения. И воздух с другого места мог взбесить хозяина положения. Вспыли он сейчас — и, как в былые времена, когда еще промышлял откровенным бандитизмом без всяких купеческих оговорок, в два счета размозжил бы Эрасту нос и выбил пару зубов. Прямо о белоснежную скатерть.

Скатерть эта, к слову, уже была невозвратно заляпана ароматным подсолнечным маслом, которым были щедро сдобрены соленые грузди. Впрочем, хозяин жизни всегда оставлял в этом трактире столь щедрые суммы, что на них заведение могло приобрести с десяток таких скатертей, а то и камчатных, лучшего качества.

— И как только тебя, дурня такого, на заводе держат? За какие заслуги? — поняв, что ответа никакого не предвидится, брезгливо покачал головой Буримов.

Затем он оглянулся. Посмотрел на полового. Вышколенный слуга стоял в углу кабинета, стараясь слиться с мебелью, и всем своим видом показывал, что он глух, нем и абсолютно не понимает, о чем речь идёт промеж этих почтенных господ.

Но Кондрат Петрович всё равно властно махнул рукой в сторону двери, приказывая обслуге скрыться с глаз долой, чтобы уж верно ни единое слово не достигло чужих ушей. Половой расплылся в елейной, понимающей улыбке. Он прекрасно знал: когда хозяин жизни велит удалиться без лишнего шума, чаевые потом перепадают просто огромные. И потому слуга без всяких попыток задержаться и что-то переспросить бесшумной тенью покинул отдельную обеденную комнату, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

За обильно уставленным яствами столом остались сидеть трое. Собственно, сам Эраст Никитич, Буримов и его вечный спутник, молчаливая тень — Немой.

Это был жутковатого вида боец, сидевший до этого момента так тихо, что Эраст старался вообще не смотреть в его сторону, будто если хорошенько притвориться, что его тут нет, громила и вправду растает. Когда-то в криминальной молодости Немому отрезали язык за излишнюю болтливость, и теперь он мог только мычать. Зато в кулачных боях он считался в Калуге соперником непобедимым.

Немой не только следовал за Буримовым и всюду стоял за его плечом, он был для своего хозяина отличным источником заработка. Местные уже давно отказывались вставать против этого изувеченного великана, зато заезжие молодцы частенько считали себя достаточно умелыми, чтобы рискнуть здоровьем. Они осмеливались ставить большие деньги на кон, выходя на бой с Немым, и неизменно уезжали из Калуги со свернутыми носами и челюстями и пустыми карманами.

Теперь же Немой сидел, немигающим взглядом уставившись на Эраста, и от этого тяжелого взгляда по спине смотрителя ползли ледяные мурашки.

— Значит так, — голос Буримова стал сухим и деловым. — Паровые машины должны взорваться. Или выйти из строя — и так надолго, чтобы их ремонт встал поперек горла. Котел там у вас рванет или поршни отлетят у всех разом из-за стружки в цилиндрах — меня это ни секунды не волнует, выбирай сам. Запомни главное. Сделаешь так, чтобы завод стоял минимум две недели. Особенно — сборочный цех.

Буримов наклонился вперед, опираясь тяжелыми кулаками о стол.

— Помни о цели — казенный заказ не должен быть выполнен в срок. С тем, чтобы следующие паровозы отошли не вашим казенным Главным мастерским, а… другому, правильному заводчику. Всё ли тебе понятно, Эрастушка, или повторить?

— Ясно мне, что это всё нужно Сергею Ивановичу Мальцову и Людиновскому заводу. Не смекаю только, чего ж заказ сразу не отдали ему, — сказал Эраст.

— Не твоей высоты понимание, червь! — взъярился Буримов. — Так вот что. Чтобы ты сам там ерунды не наворочал, скажу. Ты выведешь из строя паровые машины и лишишь станки завода приводов. А то, небось, думал кражонками да недостачами перебиться? Не выйдет!

Эраст Никитич вжал голову в плечи. По своей природе он был человеком абсолютно беспринципным, но при этом трусливым. Пакостник он был еще тот, но — мелкий. Одно дело воровать по тридцать копеек с приводных ремней, опираясь на связи с околоточными, и совсем другое — совершить настоящую, крупную производственную диверсию. За такое вредительство на казенном заказе можно было не просто должности лишиться, а и свободы — отправиться прямиком в Сибирь, на каторгу, греметь кандалами.

— Но… Кондрат Петрович, как же так? Это совершенно невозможно! Разве оно того стоит? — пискнул смотритель цеха, чувствуя, как по спине струится ледяной пот.

Он попытался было привстать со своего стула, но тяжелая, похожая на свинцовую колодку рука Немого тут же с силой опустилась ему на плечо. Немой буквально впечатал Эраста обратно, и с такой нечеловеческой мощью, что смотритель клацнул зубами и едва не сполз со стула под стол. Плечо прострелило острой болью. А Эраст физическую боль очень не любил. Причинять ее кому-то другому, кто слабее — это пожалуйста, это можно. Но только не себе.

— Ты, что ли, меня не услышал? — обманчиво тихим голосом произнес Буримов. — Или ещё не понял, что те, кто мне денег должен, отвечают не только лишь мошной? Если до конца недели того, что я сказал, не произойдет… А в особенности, если получится так, что завод вовремя этот заказ и произведёт двадцать паровозов…

Буримов медленно встал. Сжал свои пудовые кулаки и тяжело оперся ими о стол, угодив прямо в маслянистое пятно на некогда белоснежной скатерти. Он хищно навис над съежившимся Эрастом, который сейчас отчаянно желал стать совсем маленьким, незаметным, слиться с обоями.

А лучше бы и сбежать отсюда прочь. Ни ни одной из этих сил он не обладал.

— Пугать тебя тем, что пострадает твоя жена или, скажем, твои дети, я не буду, — процедил хозяин жизни, глядя смотрителю прямо в зрачки. — Ты человек такой… хм-м, гибкости, что ради своей шкуры сам бы их предал. Жену — ладно, бабы есть бабы, дело наживное. Мужик на то и создан, чтобы баб пользовать. Но детки — это ведь должно быть важно. Для любого нормального мужика важно. А для тебя — нет. Для тебя, Эрастушка, важен только ты сам. Твой желудок и твой хер. Так что знай: уехать из города у тебя не выйдет. Мы тебя найдем везде. Тебя будут очень долго бить. А потом начнут резать с тебя кожу. Аккуратными такими, тонкими полосками…

Буримов снял руку со скатерти, разжал кулак и медленно сблизил пальцы, показывая крохотный промежуток. А Немой в то же самое время жутко усмехнулся своим черным ртом без языка и неуловимым движением достал из-за голенища кривой кинжал. Оружие это Немой предпочитал всем другим и управлялся с ним в ближнем бою ничуть не хуже самого боевитого кавказского абрека. Тусклый свет трактирной лампы зловеще блеснул на изогнутом лезвии.

В этот момент Эраст нечеловеческим усилием воли едва сдержал свои сфинктеры, чтобы банально не обмочить штанов от прилива животного, первобытного ужаса. Сердце будто бы поднялось из объемистой груди и колотилось где-то в горле.

— И ещё, на разум твой не надеясь, напомню: если вздумаешь кому-то сболтнуть о том, что здесь сегодня говорилось, то… во-первых, тебе никто в полиции не поверит. У меня там всё схвачено, — Буримов сел обратно на стул, брезгливо вытирая руки салфеткой. — А во-вторых… Знаешь, мы одного такого говоруна, как ты, резали пятнадцать дней. Пятнадцать долгих дней, пока мне просто не стало скучно, а тот человек разума не лишился. Ты, я думаю, не продержишься и дня. Хотя… стоило бы попробовать.

— Не нужно! Не нужно ничего пробовать! — в панике замахал руками Эраст, вжимаясь в спинку стула.

— Вот и хорошо. Я рад, что мы друг друга поняли, — Буримов снова налил себе коньяка. — И скажу тебе даже больше. Если ты сделаешь всё чисто, и паровые машины выйдут из строя не менее чем на две недели, чтобы руководству твоему пришлось выписывать детали из Англии, да хоть бы и из Петербурга, что может быть еще дольше… То сверх тех пятисот рублей, что ты мне задолжал, я тебе прощу всё. Долг спишу подчистую. А сверху да-ам… — он пошевелил пальцами в воздухе и причмокнул губами, будто обещал косточку маленькой собачке, такой, каким барышни банты на шейку привязывают.

Эраст снова с усилием сглотнул. Кондрат Петрович изогнул бровь, посмотрел на него с секунду, будто бы оценивая, и только потом закончил:

— Дам тебе еще пятьсот рублей.

И сделал паузу, давая цифрам осесть в голове смотрителя.

— Итого — тысяча. А это уже богатство. С такими деньгами, Эраст, я и сам тебе завидую, — усмехнулся купец, поднимая рюмку.

Эраст Никитич сидел, беззвучно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Мысли в его казалось, и изнутри взопревшей голове лихорадочно сменяли одна другую, так что он не успевал их улавливать. Что же ему делать, что решить? Да и какое тут могло быть решение? Смертельный капкан захлопнулся. Жребий брошен, слова сказаны, и обстоятельства сложились так, что теперь ему оставалось только одно — действовать.

И ведь даже пожаловаться некому. Нет, конечно, можно было бы пойти напрямую к директору завода, покаяться, броситься в ножки. Но тогда надо было бы как-то объяснять, куда он дел те самые пятьсот рублей, что выдавались из кассы на жалованье мастеровым. За такое растратчику одна дорога — в тюрьму.

А Эрасту до одури хотелось остаться в плюсе. Пятьсот рублей премии! Сумасшедшие деньги. И тогда он сможет прийти к своей обожаемой Виолетте не как жалкий проситель, а как щедрый триумфатор. Да с такими деньжищами он сможет целый месяц ходить к ней каждый день! Или вовсе выкупить ее из борделя — не насовсем, конечно, но на пару недель, уехать куда-нибудь, снять уютную дачу под Москвой и предаваться страсти… Жадность и похоть стремительно брали верх над страхом каторги.

— Я сделаю, господин Буримов, — помертвевшими губами промямлил Эраст.

— Да куда ж ты денешься? Сделаешь, конечно, — плотоядно усмехнулся тот.

На ватных ногах цеховой смотритель потопал к выходу. Разум его был настолько замутнен пережитым ужасом и одновременно предвкушением денег, что он даже не вписался в дверной проем. Задумавшись, Эраст с глухим стуком ударился вспотевшим лбом о дубовый косяк, охнул и поспешно скрылся в коридоре.

— Как думаешь, Немой, сделает он то, что я потребовал? — не оборачиваясь, спросил Буримов у своего телохранителя.

Немой даже не стал мычать или мотать головой. Он прекрасно знал: вопросы, которые хозяин задает в таком тоне, не требуют никаких ответов. Была у Буримова такая странная слабость — он любил вести монологи с Немым. Правда, обычно делал это, будучи в изрядном подпитии. А тут — всего-то четыре рюмки коньяка, и пожалте.

Тому, чьего вида было достаточно, чтобы напугать всех вокруг, и чаще всего даже не требовалось собирать пальцы в кулак, оставалось только следить, чтобы на лице не прочесть было ни досады, ни ненависти.

— Грустно мне, друг мой Немой… — Кондрат Петрович тяжело вздохнул, залпом влил в себя коньяк из стограммовой рюмки, чуть поморщился, прикрыл глаза. — И Настя… Настя всё ждет, чтоб ты мне ее сюда за косу приволок. Ершится, курва. А ты же знаешь… — он пытливо посмотрел на изувеченного гиганта. — А ты знаешь?

Немой медленно кивнул, наклоняя массивную голову.

— Знаешь, что я всегда люблю по согласию. Чтобы любили меня, чтобы уважали трепетно! Никто во всей Калуге не посмеет сказать, что Кондрат Буримов берет девок силой. Никогда! А вот она… она, голь нищая, не желает, понимаешь ли, под меня. Ни в какую. И знаешь что?

Буримов раздраженно схватил со стола даже не рюмку, а целый пузатый фужер. Выплеснул из него прямо на пол остатки дорогой сельтерской воды, до краев наполнил шустовским коньяком и залпом, как простую сивуху, выпил.

— Всё знаешь, Немой! Распаляет она меня этим своим упрямством. Ох, распаляет! А знаешь что? Пошлю-ка я завтра к ней снова Демьяна… Пусть он отнесет ей уже не цветастый платок, а кольцо. Дорогое, золотое колечкр с камушком! Вот как я ее люблю…

Буримов плеснул коньяка теперь уже в рюмку и молча пододвинул Немому. Тот покорно опрокинул крохотную рюмку, и обжигающий напиток словно бы без следа провалился в его утробу, как в бездонную бочку. Ни один мускул не дрогнул при этом на его лице.

— Что? — вдруг вскинулся Буримов на своего собеседника, не проронившего ни звука. — Ты хочешь сказать, что я так со всеми своими девками поступаю? Что перепортил всех фабричных красавиц, особенно тех, кто за корку хлеба готов был мне отдаться? Знаю, знаю, что именно это ты и хочешь сказать своим молчанием! А почему я именно ту, гордую Настю приметил, знаешь? Да ни черта ты не знаешь!

— Бам!

Пудовый кулак купца с грохотом обрушился на массивный стол. Пока что это физическое противостояние закончилось в пользу крепкого дуба, но еще пара-тройка таких остервенелых ударов, и разгоряченный Буримов мог бы и надвое расколоть толстую столешницу.

— А потому что батька ее… сука такая… батька ее однажды осмелился плюнуть мне прямо в рожу! Мне — в лицо! — прорычал Кондрат Петрович, багровея и брызгая слюной. — И побил, да прилюдно! А тебя, сука, рядом не было, ты в это время в околотке сидел за драку… Вот и захотелось мне поближе посмотреть, что же там за отпрыски выросли у этого смельчака, которого уж…

Буримов резко осекся. Тяжело, со свистом задышал, глядя в пустые, немигающие глаза своего цепного пса.

— А впрочем, вот это ты точно знаешь, — уже тише, с жуткой усмешкой закончил купец. — Сам ведь его на тот свет отправил…