Глава 10

Калуга.

7 мая 1887 года

Я вышел за проходную завода. Скинул с плеч напряжение долгой смены, расправил руки, чтобы с наслаждением вдохнуть свежего вечернего воздуха…

И вдохнул. Ровно в тот момент, когда резкий порыв ветра услужливо швырнул мне прямо в лицо густое, черное облако едкого дыма от сожженного угля из фабричной паровой установки.

Я зашелся тяжелым лающим кашлем, вытирая слезящиеся от копоти глаза. Добро пожаловать в новый мир, Прохор.

Я закашлялся так, что меня аж скрутило пополам. Едкий, маслянистый дым забил легкие, вышибая слезы.

— А ну, малец, пшел прочь! — рявкнули у меня над ухом.

Шедший сзади мужик из рабочих — здоровенный, пропахший потом и машинным маслом — небрежно отшвырнул меня в сторону тяжелой рукой. От тычка я едва не улетел в грязную лужу, чудом удержав равновесие.

— Иди в жопу, хам! — выплюнул я, резко выпрямляясь и стирая с лица копоть.

Слова вырвались сами собой. Из той, прошлой жизни. Ровно так, как я бы сказал, если бы я был после сложнейшей смены, а тут кто-то посчитал, что пространства ему мало, нужно откровенно и уничижающе толкнуть меня.

— Что⁈ Ты кого? Меня, что ли? Ты?

Здоровяк, на взгляд покрупнее и дядьки Данилы, и мастера Матвея (а может быть, и вместе взятых), тяжело развернулся. Этакий медведь с немалым пузом, но не жирдяй. Огромный такой, с бородищей, в которой застряли скорлупки от печеного яйца.

И вот этакий мужик поднял на меня свой налитой кровью, медвежий взгляд, а через миг хищно оскалился, предвкушая легкую расправу над наглым щенком. У работяги плохой день был? Умаялся, злится? Ну так его это проблемы.

А я вдруг понял, что готов. Готов подраться прямо сейчас. Оно, вроде, и ясно, что раскатают меня «в одну калитку». В этом детском, истощенном теле у меня нет ни единого шанса против заводского, может и молотобойца, — опытного, что на висках уж проседь носит. Но свой первый, неожиданный удар я ему точно нанесу. Без всяких правил, в кадык, в колено или по глазам. Я выдавлю пальцами его глаза, я вгрызусь в него зубами, на удивление неплохими, но не сдамся. А там уж пусть хоть забивает насмерть своими пудовыми кулаками.

Потому что вот чего я точно больше не могу, так это опускать покорно глаза и лебезить. Да сколько же можно! И еще стерпеть, ибо сословное общество, от начальства. Но не от того, кто почти моего статуса.

— Ну? Чего встал? — с ледяным, совершенно недетским вызовом процедил я, глядя снизу вверх прямо в глаза гиганту. Мои мышцы пружинисто подобрались, перенося вес тела для броска.

Мужик замер. Его кулаки, уже сжатые для удара, вдруг разжались. Я же ощущал, как налился решимости и злости. Умирать? Так готов.

— Ошалелый, что ли? Точно, юродивый… — растерянно пробормотал он. — Иди под юбку мамке. Дядька Егор детей не бьет.

Здоровяк, конечно, сказал всё так, словно это он тут самый умный и справедливый, пожалел сопляка, но при этом попятился и повернул прочь, то и дело настороженно поглядывая на меня через плечо, словно ожидая, что я брошусь ему на спину.

Что же он такого прочитал в моем выражении лица? В моих глазах? Наверное, просто почувствовал то, что скрывалось внутри. Что перед ним не испуганный, забитый подросток, а загнанный в угол матерый волк, которому уже нечего терять.

Эта короткая перепалка привлекла внимание других работяг, выходивших с фабрики. Они останавливались, пялились на меня, видимо, силясь разглядеть, что же во мне такого «юродивого». А я просто выдохнул и тряхнул плечами, сбрасывая адреналин. Привычным жестом подтянул спадающие штаны, поправил прохудившуюся веревку, заменявшую мне ремень, перехватил покрепче завернутый в промасленную бумагу драгоценный ужин и зашагал в сторону дома.

Будем сегодня есть да славить дядьку Данилу. Ну а там…

— Помогите! А-а-а! — вдруг прорезал вечерний гомон истошный вопль.

Работяги, кто мог слышать крик, обернулись, но лишь на секунду. Потом все заспешили прочь, будто, как почтового голубя, их исподволь влекло домой.

Да и мне руку оттягивал дар, который нужно было б поскорее принести домой да выложить на стол перед Настей и той резкой на язык женщиной, что звала себя моей матерью.

— А-а-а-а! — заорали снова.

А голос- был мне знаком. Улька. Ульян. Второй или, как он сам считал, основной ученик Матвея.

Я остановился. Вздохнул. В голове тут же началась борьба. Стоит ли вообще идти выручать этого мелкого пакостника? Может, просто заглянуть за угол и посмотреть, как ему чистят рыло?

— Вот ведь… гнида, — тихо выругался я себе под нос. — Но и, вроде бы как… своя гнида. Из нашего цеха. Помочь?

А уж не помочь ли тем, кто там взялся его разуму учить? Но… я своих, даже ссученых, не бросаю.

Быстро оглядевшись по сторонам, я скользнул к ближайшему дереву. Аккуратно пристроил свой сверток с едой среди корней и припорошил его прошлогодними листьями и ветками, чтобы хотя бы с первого взгляда не видно было и никто из досужих никто не спер такой лакомый кусок. Затем нащупал на земле ухватистую дубину из обломанной ветки, взялся поудобнее и, бесшумно ступая, двинулся на голоса.

— Где десять копеек⁈ Ты должен был принести! — услышал я за углом кирпичной кладки чей-то мальчишеский бас. Говоривший явно подражал взрослым уркаганам и пытался басить, но звонкий подростковый петух прямо посреди фразы предательски прорезался в голосе.

— Так нет у меня мелочи! Только полтина серебром, одна монета! Где же я вам разменяю? — жалостливо, со всхлипами рыдал Ульян.

— Ну так и давай полтину! — радостно гоготнул первый голос.

— А сдачу мы тебе потом принесем! Обязательно! — издевательски добавил еще один подельник, и малолетняя гопота заржала в голос, явно намекая на то, что со всей полтиной Ульян может попрощаться.

Самое время. Я крепче перехватил дубину и шагнул из-за угла.

— А ну, босота, разбежались! Пришибу к хренам! — рявкнул я. — Быстро! Не доводите до греха…

И вот у меня-то, в отличие от того малолетнего рэкетира, получилось выдать фразу с правильной, прокуренной хрипотцой. Да так угрожающе и тяжело, что, послушай я сам себя со стороны, непременно бы насторожился. Ведь меня еще не отпустила решимость драться с тем медведеподобным мужиком.

Троица гопников, зажавшая Ульку у стены, мгновенно замерла. Смех оборвался. Они уставились на меня. Я так напугал их, что на миг сам себе показался той чугунной гаргульей, только ожившей во всей своей грозной силе.

Я пока что так и остался от них метрах в пяти. Чуть согнул ноги в коленях, принимая устойчивую бойцовскую стойку, и медленно, ритмично перекидывал тяжелую палку из одной руки в другую. Хлоп. Хлоп. Небо заволокло тяжелыми темно-серыми тучами, отчего казалось, что вдруг раньше времени наступил вечер. И в этой серости, я, наверное, действительно являл собой мифическую необоримую силу, с инфернальным криком готовую безжалостно обрушиться на негодяев. Эдакий хладнокровный убийца в лохмотьях.

Но знали бы они, чего мне сейчас стоила эта картинная поза! Желудок сводило от голода так, что темнело в глазах. Тело ныло после каторжной смены и вчерашних гладиаторских боев, да и смотрел-то я только одним глазом. А вдобавок ко всему, переохлажденному организму именно в эту секунду критически приспичило отлить. Иначе говоря, внутри меня бушевала целая гамма физиологических ощущений, и я даже не мог понять, какое из них сейчас самое невыносимое. Но лицо мое оставалось каменным.

— Прошка, ты не дури! — огрызнулся один из троих хулиганов, чуть подаваясь назад. — Нынче мы тебя не трогали, вот и ты иди мимо! Не твое это дело. Покамест ты нам не должен.

Прищурившись единственным рабочим глазом в сгущающихся сумерках, я узнал двоих из них. Это были пацаны из той самой вечерней банды, с которой я — новоявленный Аника-воин — сцепился и жестко дрался буквально вчера. Двое невысоких, щуплых, но жилистых подростков. По всему видать, подраться они были не прочь, да и умели: костяшки на их кулаках были сбиты в кровь. Об чьи же многострадальные кости они эти кулаки так расцарапали? Уж не об мои ли ребра вчера вечером?

— Это чё, тот самый Прошка, который вчера Игната Булыгу завалил? — с опаской протянул третий.

Этот был повыше остальных, пухлый и розовощекий. Настоящий поросёночек. Такого только на противень да в печь, осталось лишь в пасть этому хряку яблочко кисленькое засунуть… Тьфу ты! Опять у меня одни мысли о еде. Желудок в ответ на этакие образы громко заурчал.

— Ну так что? — я сделал короткий шаг вперед и, перекрывая этот звук, выразительно хлопнул тяжелой дубиной по ладони. — Расход, или повторим, как вчера? Только учтите, нынче буду бить по коленям и голове. Вчера я вас, сопляков, еще жалел.

Один из жилистых пацанов сочно сплюнул сквозь зубы — опять же, явно копируя повадки взрослых урок — и небрежно махнул рукой своим. Мол, не очень-то и хотелось мараться. Они начали отступать.

— Ходи теперь да оглядывайся, Прошка! — мстительно выкрикнул один из троицы, но только тогда, когда они отошли на вполне себе безопасное, почтенное расстояние.

— Ступай с миром. А еще перейдешь мне дорогу, скину в канаву! — решил я, что последнее слово должно остаться за мной.

Я опустил палку. Надо же… Неужели моя вчерашняя драка так сильно впечатлила местную шпану? Впрочем, если вспомнить, что я тогда, раздухарившись и забыв, в каком теле нахожусь, действительно наглухо завалил их главаря Игната — самого рослого и боевитого из всей шайки, — то, пожалуй, оно и понятно.

Значит, они не вовсе отшибленные, соображают.

Тем более что этой жесткой подростковой среде (память реципиента услужливо подкидывала мне воспоминания, да и собственных хватало, когда был подростком в прошлой жизни) критически важно, кто кого победил в драке. Победа — это не какой-то эпизод, а уличный авторитет пацана. Причем побежденный зачастую должен открыто признать свое поражение, иначе «не по понятиям». Ну, если только это поражение было честным, мах на мах, один на один.

Я развернулся к спасенному.

— Ты чего домой не идешь? Что здесь в потемках трешься? — строго спросил я у своего горе-напарника.

— Те… тебя ждал, — всхлипнул он, вытирая грязным рукавом слезы и живописно размазывая черные от копоти сопли по впалым щекам.

Глядя на него, мне нестерпимо захотелось достать из кармана упаковку влажных антибактериальных салфеток и протереть этому запутавшемуся пацану моську. Но только где ж в этом времени взять влажные салфетки? Тут бы куском нормального мыла разжиться — уже праздник.

— И на кой хрен я тебе сдался, что ты меня поджидал? — изогнул бровь я.

Улька замолчал. Уставился в землю, завороженно рассматривая свои прохудившиеся, но всё равно выглядевшие куда презентабельнее моих сапоги. Смотрел на носки так внимательно, словно ему там увлекательное кино показывали.

— А-а-а… — протянул я, быстро складывая два и два. — Хотел со мной в тихую поговорить, приструнить меня после смены? Чтобы я, значит, не зазнавался перед мастером Матвеем? Проучить, учитель ты хренов, надумал.

Улька только громко шмыгнул носом и виновато кивнул:

— Угу…

Я не сдержал короткого смешка. Ирония судьбы. Шел бить мне морду, а в итоге сам чуть без штанов и без серебряной полтины не остался.

— Домой иди, воспитатель, — устало сказал я, отбрасывая дубину в сторону. — Да подумай, Улька, может, тебе держаться меня. Обид лелеять не стану, научу чему полезному, да вон, в реальное училище поступишь. А то напильник не знаешь с какой стороны взять.

— Вот ещё, знаю, — шмыгнул носом он.

— Вот и вся твоя наука, — усмехнулся я. — Но решай сам. Пока я спас тебя, показал, как готовить кулису и сухарь. А завтра пошлю в жопу и ничего не расскажу. И вот, эту босоту разгонять не стану.

Ульян вдруг поднял голову и посмотрел на меня. Не испуганно, а как-то пронзительно, изучающе. Словно бы увидел сквозь грязную оболочку фабричного мальчишки что-то взрослое внутри.

А может, и правда заподозрил? Дети порой пугающе чувствительны к таким вещам.

— Другой ты какой-то стал, Прошка, — тихо произнес тот, перестав всхлипывать. — В иной бы раз только пятки б твои тут сверкали. Убегал бы без оглядки, если б только услышал, что ваньковские рядом трутся. А тут, гляди-ка… вышел один на троих, палкой им угрожал. И не боишься ведь? И у кого только научился на станке справно работать? Данила-мастер научил? Он к мамке твоей…

— Не смей даже упоминать ее, — вдруг даже неожиданно для себя осклабился я.

— Ладно, ладно, не буду, — не стал задираться Улька.

Я выдохнул — и мне нечего лезть на рожон, с этим, похоже, придётся ещё поработать. Усмехнулся и решил немного объяснить Ульяну:

— Все боятся. И разумная осторожность нужна, конечно. Чтобы в передряги по дурости своей не влезать, — спокойно ответил я, поскорее разворачиваясь к тому дереву, где спрятал свой ужин. — Но если всех и всегда бояться, продаваться своим страхам, то кто ты тогда? Тварь ли дрожащая… или право имеешь?

Сказал — и пошел прочь в сгущающуюся темноту.

Вряд ли сопливый фабричный мальчишка Ульян способен по достоинству оценить мое блестящее знание творчества Федора Михайловича Достоевского. Да и само «Преступление и наказание» выйдет в печать еще ох как нескоро.

Да мне сейчас было и не до этого. Прижимая к груди узел, я спешил, наконец, домой. Шел, оглядывался, может и воровато. Был готов воевать за свою добычу, которая заставляла постоянно сглатывать слюну, а еще и дурманила так своим ароматом копчености, что в голове, как и в животе случались спазмы.

А дома было на удивление шумно и весело. Не знаю, по какому такому радостному поводу, но мои женщины — мама и старшая сестра — устроили настоящую баталию, со смехом перекидываясь мокрыми, туго скрученными тряпками.

Я тихо приоткрыл покосившуюся, жалобно скрипнувшую на одной петле дверь и так и замер на пороге. Наблюдал за этим бесхитростным действом из полумрака сеней, невольно улыбаясь и даже умиляясь.

А ведь, если вдуматься, по сути своей они мне — никто. Чужие люди для моего взрослого сознания, заброшенного в тщедушную физическую оболочку из другого времени. Но я всё равно чувствовал к этим изможденным женщинам какую-то щемящую привязанность, может, даже сыновнюю любовь. Очевидно, гормоны и память реципиента брали свое.

И это при том, что я уже прекрасно знал, видел и понимал: мама у меня — далеко не подарок. Типичная женщина из низов, забитая нуждой до такой степени, что ради выживания семьи готова была родную дочь подложить под богатого покровителя. Я пока в глаза не видел того ухажера, который добивался чести заиметь красавицу Настю в любовницах, но почему-то представлял его именно таким: жирным, потным старым купчиной с одышкой и сальными пальцами. Страшная эпоха, страшные нравы.

— Чего веселимся? Праздник какой? — хрипловато спросил я, переступая порог жилища, назвать которое домом всё никак язык не повернется.

— Да так… — тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб, улыбнулась мама. Женщина, рано постаревшая от непосильного труда, сейчас на мгновение вдруг показалась мне молодой и красивой.

— Ну, раз «да так», тогда понятно, — в тон ей, с легкой иронией ответил я.

И сам даже не понял почему, ведь это даже и не шутка была, да и устал я на заводе как собака, но улыбка на моем чумазом лице появилась сама собой.

И тут Настя — симпатичная, русая, с задорным курносым носиком — вдруг замерла. Она приподняла этот самый носик в воздух и начала принюхиваться, словно породистая легавая собака, почуявшая дичь. Впрочем, чего я удивляюсь тому, что был так быстро разоблачен? Если уж у меня самого на голодный желудок обоняние обострилось до звериного, то что говорить о вечно недоедающей девчонке.

Взгляд сестры, а затем и матери, как по щелчку вдруг устремился на небольшой промасленный сверток у меня в руках.

— А… что это там у тебя? — сглотнув голодную слюну, спросила Настя. — Пахнет… чем-то копченым? Да с чесночком… М-м-м…

— Давайте будем ужинать, — просто предложил я, кладя сверток на шаткий дощатый стол.

Это был тот самый момент, которого я так ждал. И подумал, что женщины тут же кинутся его разворачивать, да достанут ножик и вынут чистые тарелки…

— Погоди, Прош, нынче же вот только выполосканную одежу развесим, — спохватилась мама и тут же, для острастки, легко хлестнула Настю пониже спины влажной тряпкой, призывая прекратить игры и помочь.

— Мам! — взмолилась Наська.

— Не мам, а дело, потом снедать. Порядок во всем, — наставляла матушка.

Я смотрел на эту «стирку» со смешанными чувствами — скорее всего, они просто сходили на реку, выбили пыль вальками да прополоскали всё в ледяной воде, Дай бог, чтобы у них нашлась хоть горсть древесной золы — тогда ткань можно считать условно чистой.

Взгляд на миг всё-таки оторвался от свёртка и метнулся к лавке — подумалось, что спать на полу, на обычном тюфяке, набитом соломой, — это даже неплохо. Как минимум, солому можно вытряхнуть во двор, сжечь и набить свежей, что избавляет нас от главного бича бедняцких кварталов — клопов. Мой современный разум не переставал анализировать бытовые условия и находить плюсы даже в тотальной нищете.

Всеми этими раздумьями я заглушал дурацкую детскую обиду — мол, раз вам не больно и нужно, так съем всё сам. И, чтобы не давать рукам расшалиться, снова подошел к двери. Подергал ее. Верхняя кованая петля совсем разболталась, грозя однажды рухнуть кому-нибудь на голову.

Я приставил на место вылезший гвоздь. Похлопал по карманам и с досадой сообразил, что молотка-то у меня нет. Я об этом знал, конечно, еще на смене. Мог бы спокойно спереть любой инструмент из заводской мастерской, там этого добра навалом — с утра ведь принесу. Но… не дорос, видать, еще до философии «неси с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Стыдно, короче говоря, было тырить.

Пришлось выкручиваться дедовским способом. Я вышел на улицу, пошарил в темноте ногами, нашел здоровенный, тяжелый булыжник и, вернувшись в сени, с размаху вбил упрямый гвоздь на место.

— Бах! Бах! Бах! — глухие удары камня о железо эхом разнеслись по избе.

Дверь, конечно, новой от этого не стала, но теперь закрывалась плотно и без противного скрежета. Я отбросил булыжник в угол и отряхнул ладони.

Мама, развешивавшая холстину на веревке, обернулась на шум. Она долгим, каким-то новым взглядом посмотрела на вбитый гвоздь, потом на мои испачканные, сбитые в кровь руки. В ее глазах блеснула странная смесь удивления, облегчения и затаенной гордости.

— Гляди-ка, Настёна… — тихо, нараспев произнесла она, вытирая руки о фартук. — А в доме-то у нас, кажись, мужик появился.

— И если прямо сейчас этого мужика не покормят тем, что он только что принёс… Он больше не будет ничего чинить, — сказал я, усмехнулся и добавил. — И вот ещё, держите-ка…

Я достал серебряный рубль и положил рядом с копченым салом, разрезанными на куски калачами, луком и тремя вареными яйцами.

Немая сцена. Я не знал, куда и деваться в эти несколько секунд, особенно когда мама, отмерев, расплакалась, обняла меня и прижала крепко к себе. Тут же к нам подошла Настя и, смеясь, всё старалась охватить объятьями нас двоих.

Я не сразу и заметил, как слеза покатилась по моей щеке.

Друзья — подготовили подарок на 9 мая! Моя соавторка с неповторимым Алексеем Махровым про Великую Отечественную Войну: https://author.today/reader/589165