Глава 13

Калуга.

8 мая 1887 года.

Мать начала мелко дрожать, её глаза налились неподдельным страхом.

— Что происходит? — тихо спросил я.

— Да ведь у нас за два месяца не плачено, — шепотом прояснила обстоятельства Настя. — Если б Матрона Адольфовна не была такой ленивой, она бы уже давно пришла нас выселять.

Острое, почти первобытное желание защитить своих женщин, свою семью, захватило меня целиком. В голове мелькнула мысль: будь здесь настоящий глава семейства, мать могла бы со спокойной усмешкой смотреть на эту мегеру, зная, что муж, как это всегда и бывало, всё решит и оградит их от любых неурядиц. Но отца рядом не было. Его не было совсем.

— Ну, так поговорю с ней! — строго заявил я, стараясь, чтобы мой голос звучал абсолютно непоколебимо.

— Да куды ж тебе⁈ — в отчаянии всплеснула руками мама.

Но я уже взял инициативу в свои руки и решительно направился в сторону этой необъятной женщины, подошел к ней и вежливо поздоровался. Смотреть пришлось снизу вверх: она была не только шире, но и заметно выше меня — едва ли не на целую голову.

— Ишь, задохлика своего подослали, — поморщилась она. — Задолжали вы мне семь рублей. Нечего тут разговаривать, вертайте в зад мои деньги или же вышвыривайтесь вон! — рявкнула она, но при этом вдруг принялась рассматривать меня каким-то откровенно плотоядным взглядом.

Вертать в зад… Да в такой зад…

Но я тактично не стал уточнять. А выдержал паузу, лихорадочно соображая, что же можно ей предложить. Настроена она была столь решительно, что в этот раз точно не поленилась бы дойти до нашего барака и самолично выгнать нас на улицу. К тому же неподалеку зыркал глазами знакомый мне околоточный.

Тот, что спас в драке не столько меня, сколько тех, с кем я дрался, а мне позволил не довести дело до смертного греха. Благодарен ли я? Тот случай, когда не могу сказать «спасибо». Ибо точно не от благих побуждений этот местный блюститель порядка разогнал шпану.

Он внимательно наблюдал за происходящим, по всей видимости, готовый кинуться в бой, если я не то что действием, а даже дерзким взглядом оскорблю эту влиятельную особу.

— А ведь похож на отца своего… — вдруг протянула женщина, буквально поедая меня глазками. — Мясца бы тебе немного прирастить, так и вовсе был бы вылитый он.

По спине пробежал холодок. А я в это время нервно пытался сообразить: интересно, какое нынче в Российской империи законодательство по совращению малолетних? Я же несовершеннолетний, так? Но, похоже, такого понятия, как такт или мораль, у этой дамочки не было в принципе. Нужно было срочно ломать ей сценарий.

— Достопочтенная госпожа, с глубоким уважением и трепетом страстно хотел бы выразить искреннее восхищение вашим нарядом, — елейным, безупречно выверенным тоном произнес я.

Глаза женщины полезли на лоб. Вот только что они были словно две мелкие щелочки, заплывшие жиром, а теперь расширились так, что, казалось, вывалятся наружу.

— Вот это да… Ты где ж словам-то таким выучился? — с явным недоумением и даже некоторой растерянностью спросила она.

Теперь она смотрела на меня совершенно иначе. Наверное, пыталась рассмотреть во мне кого-то другого, а не того худого, пусть и долговязого парнишку, которым я сейчас являлся. Не обычного парня лет шестнадцати. Хотя я догадывался, что мог бы выглядеть и постарше, если бы немного оброс мускулатурой, а не щеголял одними костями, обтянутыми кожей.

— Прошу простить, если смутил вас своей прямотой, — я изящно, почти по-придворному поклонился, не давая ей опомниться. — Но не позволите ли поинтересоваться: какой выход столь милосердная и, несомненно, умная мадам может найти из сложившейся непростой ситуации с моей семьей?

Я продолжал безбожно сыпать высокопарным слогом, наблюдая, как в ее голове с грохотом проворачиваются заржавевшие шестеренки.

— Деньги мне нужны… — уже не так уверенно, сбитая с толку моим тоном, протянула она. — Тот инструмент, что твоя матушка мне передала, стоит… кхм… меньше, чем полгода проживания в предоставленном вам отдельном доме.

Мне, конечно, стоило бы заметить в ответ, что этот её «отдельный дом» мало чем отличается от худой собачьей конуры. Но я вовремя прикусил язык: понимал, что ей такое не понравится, только взъярит.

Зато мой слух мгновенно зацепился за главное: инструменты отца…

Это очень важно. Это, может быть, моя дорога к тому, чтобы не радоваться копейке, а быть сытым и содержать семью. Инструменты… Как же это важно для рабочего человека. Как для степняка конь, как для священника святое писание, как для императора его корона.

Каждый уважающий себя мастер должен иметь свой инструмент. Это закон. И уж если мой отец, как я уже догадывался, был не из последних мастеровых на заводе, где теперь шпыняли его сына, то он должен был таким обзавестись.

Но мать, когда давеча я принялся её расспрашивать, лишь скорбно промолчала. И вот теперь я понял, почему. Она отдала самое ценное, чтобы нас не вышвырнули на улицу — и просто не смогла признаться мне в этом.

— Может быть, у такой достопочтенной госпожи найдется то, чем я мог бы отработать долг? Отсрочить ли платеж или вовсе сделать нечто, что можно было бы оценить как полный возврат долга? — вежливо предложил я, продолжая убалтывать Матрону Адольфовну.

И только когда слова слетели с губ, я с ужасом понял, что понять-то меня можно и иначе. Я-то совершенно не воспринимал эту монументальную даму как женщину! Для меня она была изваянием, колоссом, словно бы искусственно выращенным гигантским грибом — по крайней мере, невероятных размеров шляпка на её голове делала сходство абсолютным.

— Я… могу что-то починить! Если у меня будет инструмент, то, думаю, очень многое смогу, — поспешно добавил я, пытаясь замять неловкость, пока её фантазия не свернула не туда.

Дамочка задумалась.

— Если у тебя будет рабочий инструмент…

Господи! Как же пошло это прозвучало. Я не боюсь мужчин, я всегда в драку полезу, чтобы честь свою защитить. Но тут… я пасовал, вот ей-богу…

Она еще раз окинула меня оценивающим взглядом. Затем посмотрела в сторону моей матери, которую Настя крепко держала за руку, словно для того, чтобы матушка в панике не рванула ко мне на выручку. Я тоже скосил глаза в их сторону: лица моих родных женщин выражали не меньшее потрясение, чем лицо той гигантши, рядом с которой я стоял.

Краем глаза я уже заметил стайку мальчишек, примерно моих сверстников, которые выглядывали из-за угла церковной ограды и о чем-то возбужденно шептались. Не хотелось даже представлять, что придумают воспаленные мозги пубертатных подростков.

— А пожалуй, что и да… — наконец, тяжело изрекла Матрона Адольфовна. — Пойдем-ка, голубчик, со мной. Калитка у меня совсем покосилась, замок плохо в проушины входит, да и по дому есть что подлатать. Справишься ли только? Уж больно ты… Ну, там и поглядим.

— Я сейчас, буду следом. Только предупрежу матушку, что отправляюсь к вам, — сказал я и, не давая домовладелице возможности возразить, решительно зашагал к маме.

Мама хотела было что-то испуганно возразить, но я перебил ее и строго — к ее немалому удивлению — скороговоркой произнес:

— Я пойду посмотрю. Может, получится что-то починить в счет долга. Если выйдет, то хорошо. Если нет, то хоть договорюсь об отсрочке.

Не дав ей опомниться и даже начать меня отговаривать, я развернулся и поспешил за нашей необъятной домовладелицей.

Дошли мы быстро. Дом, которым явно так гордилась эта женщина, находился недалеко от завода и, собственно, от заводского храма. Как по мне, так это была просто достаточно большая, просторная деревянная изба. Хотя, судя по конструкции, имелся и второй этаж, вернее, надстройка с одной комнатой под крышей. Добротно, крепко, но явно не царские хоромы и даже не боярский терем, как она, вероятно, себе мнила.

— Вот калитка и ворота. Их нужно починить, — властно указала женщина пухлой рукой, тоном таким, словно бы уже давно наняла меня к себе в дворовые холопы.

— Безусловно, — ответил я ровным, учтивым голосом — именно так, как больше всего нравилось этой высокомерной особе. — Но сперва надо же нам договориться о том, чего стоит эта работа.

Она смерила меня недовольным, тяжелым взглядом. Наверняка уже решила, что деваться мне всё равно некуда, так что условий ставить я не буду и обязан лишь с благодарностью исполнять её волю.

— Сделаешь это. Сам долг не прощу, но отсрочу выплату на один месяц, — нехотя процедила она, всем своим видом показывая, что оказывает мне, жалкому оборванцу, великую милость.

— И инструмент, — твердо сказал я, выдержав её взгляд, а затем добавил самое важное: — Инструмент моего отца. Мне им будет сподручнее работать.

Матрона Адольфовна только презрительно хмыкнула. Она грузно развернулась и, тяжело ступая, зашла в дом, а буквально через минуту вышла обратно. И вынесла в руках сразу два немалых, окованных железом деревянных ящика с инструментами.

Причем несла она их с такой непринужденной легкостью, словно это были невесомые пушинки, лишний раз подтверждая, что не просто дородна — в этой женщине скрывалась поистине медвежья сила.

Эти ящики и верно таили в себе настоящее сокровище. Откинув крышки, я едва не присвистнул. Мой предшественник, Прошка, вряд ли мог бы даже понять ценность этих вещей, но зато мой взрослый разум оценил всё мгновенно. Отличные кованые молотки разного веса, набор напильников и надфилей в промасленной ветоши, зубила, мощные клещи, ножовки и даже масленка. Отец Прохора действительно был Мастером с большой буквы.

Я сбросил потертую, не по размеру, то ли куртку, то ли пиджак, оставшись в одной рубахе, засучил рукава и подошел к покосившейся калитке. Проблема была очевидна: от времени и сырости тяжелую кованую створку повело, нижняя петля просела, а проушины под навесной замок разошлись, из-за чего дужка в них просто не лезла.

Сил в моем подростковом теле было немного, поэтому я взял не мышцами, а физикой. Нашел во дворе крепкий деревянный брусок, подсунул его под створку как рычаг, подложил кирпич и, навалившись всем своим скромным весом, приподнял калитку, снимая её с петель.

Спиной я ощущал тяжелый, липкий взгляд. Матрона Адольфовна никуда не ушла. Она стояла буквально в двух шагах, заслоняя своей необъятной фигурой солнце. Ну что ж, на роль солнечного зонта в такой день она мне, очень даже подходила. Но только лишь для этого.

Я взял самый тяжелый молоток, нашел в ящике массивную железную болванку, которую использовал как наковальню, и принялся править нижнюю петлю. Металл был вязким, поддавался тяжело. Приходилось бить точно, с оттягом.

— Дзынь! Дзынь! Дзынь! — звук ударов разносился по двору.

Я быстро взмок, по лицу уже через две минуты такого труда покатились капли пота.

— Ишь ты… Худющий, а бьет как мужик матерый, — густым, грудным голосом проворковала над самым моим ухом домовладелица.

Я скосил глаза. Матрона стояла, упершись кулаками в свои необъятные бока. Её маленькие глазки жадно следили за тем, как под тонкой тканью рубахи ходят мои юношеские, еще не налившиеся силой мышцы, а скорее, пока только лишь жилы. И ещё я видел, как она облизнула пухлые губы, словно голодная кошка, увидевшая сметану.

«Бежать!» — промелькнула малодушная мысль.

Но я отдал себя всего делу. Удивительные эмоции при этом ощущал. Все же люблю трудиться над тем, чтобы то, чему положено крутиться, пилить или высекать, и вправду работало бы.

Закончив с петлей, я густо смазал штыри маслом из отцовской масленки и, поднатужившись, опять же с помощью рычага водрузил калитку на место. Пошла, и вправду, как по маслу. Затем я взял грубый напильник и принялся растачивать проушины. Раз-раз, раз-раз — отдышаться я не успевал, и скоро мне уже хотелось вывалить язык, будто псу. Матрона же подошла еще ближе. Я буквально чувствовал жар от её массивного тела.

— Как по писаному ходит… — выдохнула она, когда я без труда продел толстую дужку замка в блестящие свежим металлом отверстия и защелкнул его. — Золотые руки у бати твоего были. И тебе, видать, передались. Ну, пойдем на веранду. Там посидишь, отдышишься. У меня еще дельце есть.

На светлой веранде она водрузила передо мной керосиновую лампу с закопченным пузатым стеклом.

— Не горит толком, коптит, зараза. А колесико заело намертво, — пожаловалась она, шумно усаживаясь на стул напротив. Стул под ней жалобно скрипнул.

— Рубль, Матрона Адольфовна, — выдохнул я из последних сил, но с твердостью знающего человека.

— Да побойся ты Бога! — всплеснула она пудовыми руками. — Я за деньги такие новую куплю.

Я подумал, прикинул, что уже знал об этом мире…

— А вот и не купите.

— А ну! Давай, покажи!

Замялся… Что показывать? А! Как чинить буду?

— Извольте, — сказал я.

Потом быстро разобрал лампу. Проблема была пустяковой. Кремальера, зубчатое колесико, которое должно было выдвигать фитиль, соскочила с направляющей и забилась засохшим нагаром. Я, недолго поразмыслив, достал из ящика тонкое шило. Ловко, орудуя одними пальцами, вычистил нагар, аккуратно подогнул латунную ось и поставил колесико на место. Затем вытащил фитиль. Он был обгоревшим клоками— потому и коптил. Взяв из отцовского набора острый сапожный нож, я идеальным прямым срезом отсек обугленный край и чуть срезал уголки, чтобы пламя было ровным, в форме лепестка.

Пока я занимался этой ювелирной работой, Матрона так стремилась заглянуть и увидеть, что происходит под моими пальцами, что навалилась грудью на стол. Вырез её платья оказался таков, что туда, при желании, мог бы провалиться средних размеров арбуз. Она дышала тяжело и часто, неотрывно глядя на мои пальцы. Казалось, она вообще не моргает.

— Ловкий… — прошептала она, когда я щелкнул колесиком, и фитиль послушно и плавно вылез наружу. — Ох и хорош ты в деле. А вот еще беда, Прошка. Самовар у меня медный, тульский. Да вот только у него с самого краника-то капает. Спасу нет, всю скатерть лужами извел. Почини краник!

Она всё так же легко, снова даже не запыхавшись, приволокла тяжеленный блестящий самовар. Я вытащил конусообразный ключик крана. Типичная болячка — металл притерся неравномерно, образовались микроскопические царапины, через которые сочилась вода.

— Зола из печки есть ли у вас? Мелкая, чтоб как пудра? — деловито спросил я.

— Найдем! — она метнулась в дом с неожиданной для её габаритов прытью и всего через минуту или две принесла мне блюдце с серой золой.

Тут я едва сдержал усмешку — надо ж, я ей велю, а она всё несет мне то одно, то другое, а ведь хотела-то она наоборот, чтобы я на побегушках был. Но мысли делу не мешали. Я капнул на золу из масленки, размешал спичкой до состояния густой пасты. Густо обмазал этой смесью конус краника, вставил его обратно в гнездо самовара и начал притирку.

Движения были монотонными. Вправо-влево, с легким нажимом, потом прокрутить. И снова: вправо-влево, прокрутить. Металл терся о металл с тихим, шуршащим звуком.

Матрона Адольфовна сидела напротив, подперев щеку кулаком. Её глаза подернулись какой-то поволокой. Она смотрела на то, как я — снова раз да два — с усилием вкручиваю деталь, и её дыхание становилось всё более глубоким и неровным.

Однако и о чём там эта дамочка думает? Ситуация становилась донельзя комичной и одновременно напряженной.

Будь я действительно неопытным шестнадцатилетним мальчишкой, я бы уже сгорел со стыда даже не от самого её любопытства, причину коего мог бы и не разгадать по юности, а от этого откровенно раздевающего взгляда. Но мой взрослый разум лишь фиксировал происходящее: мадам явно истосковалась по мужской руке в доме. И, кажется, не только в доме. Так что нужно быстрее починить, выторговать за это в счет оплаты хоть какую сумму, и шустро, как только смогут нести меня ноги, бежать.

Спустя минут пятнадцать я вытащил кран, тщательно вытер и его, и гнездо чистой ветошью. Металл стал матовым, идеальной формы. Я вставил кран на место, абсолютно уверенный, что всякая течь устранена.

— Воды бы, — коротко попросил я.

Она снова покорно, будто исправная горничная, принесла ковш. Я залил воду в самовар — и остановил свой взгляд только лишь на кране. Матрона же снова смотрела на меня. Секунды тянулись. Наконец, я выждал с минуту — ни единой капли. Сухо.

Я вытер руки промасленной тряпкой и поднял на неё прямой, спокойный взгляд, который никак не вязался с моим юным лицом.

— Принимайте работу, достопочтенная мадам. Калитка не скрипит и запирается. Лампа светить будет ровно. Самовар воду держит. Так что же наш уговор насчет долга?

Она сглотнула, медленно обвела взглядом починенные вещи, потом снова уставилась на меня. Её грудь вздымалась.

— Уговор… — голос её слегка дрогнул, потеряв прежнюю властность. — Уговор в силе, Прохор. На месяц забудьте о плате. Но знаешь что… Похоже, в этом доме еще много чего починить надо. Завтра приходи. Я пироги испеку с мясом. Тебе, голубчик, мясо сейчас очень нужно.

— На том спаси Христос, Матрона Адольфовна. Но…

Я задумался, а мое «но» дамой было как-то не так воспринято. Она подалась вперед, попробовала взять меня за руку, но я вовремя вывернулся. Стоило как можно быстрее уточнить, о чём я вёл речь.

— Вам же инструмент без надобности. Но все должно приносить деньги…

На словах о деньгах, взгляд дамы поменялся. Заинтересовалась.

— Говори, малец!

— Я могу чинить много разного — в любом доме, скромном ли или как ваш. И за аренду, ну, если будут у меня заказы, приносить долю.

Та задумалась, потом снисходительно и немного хищно улыбнулась.

— Где ж ты найдешь еще такую, как я…

— А вы мне поспособствуйте — если вы кому скажете, а там иные скажут, то и пойдёт дело. Вы в накладе не останетесь, Матрона Адольфовна, — ответил я с большой серьёзностью.

Думала она долго. Смотрела то на лампу, то на самовар..

— Добро, Прохор. Но… ты знай, что это всё мое, — сказала женщина.

Я кивнул и тут же, чтобы Матрона не передумала, начал аккуратно укладывать отцовский инструмент обратно в тяжелые ящики, размышляя о том, что моя теория насчет «одинокой истосковавшейся вдовы» зашла куда-то не туда. Тут со двора послышались голоса.

Калитка — та самая, которую я только что выправил и смазал, — открылась совершенно бесшумно, без привычного раздражающего скрипа. Половицы на крыльце тяжело скрипнули под уверенными мужскими шагами, а следом раздался торопливый топот ног поменьше.

На светлую веранду ввалилась компания. Впереди шел мужчина в добротном сюртуке, а из-за его спины выглядывали те самые два пацана, что недавно подглядывали за мной из-за церковной ограды. Мальчишки возбужденно сопели, предвкушая зрелище.

Я поднял взгляд от ящика с инструментами и замер. Мир тесен, а заводской поселок — еще теснее. Его-то тут я хотел бы видеть в последнюю очередь.

На пороге стоял собственной персоной Эраст Никитич. Тот самый, и рыщущий взгляд делал его похожим на собачонку. Мне стоило большого труда не рассмеяться. Вот это парочка! Стоят друг друга. Слова из Библии о том, что каждой твари нужно по паре, заиграла новыми красками.

Эраст Никитич тоже замер, словно налетел с разбегу на невидимую стену. Его взгляд метнулся от моего спокойного лица к керосиновой лампе, которая исправно горела и не испускала чаду. Потом к блестящему медному самовару, а затем остановился на Матроне.

Та сидела, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом, влажным блеском в глазах, и нервно, будто бы обмахиваясь от жары, прикрывала платком ворот платья, будто и не демонстрировала только что свои прелести.

Лицо Эраста Никитича пошло красными пятнами. Глаза полезли на лоб.

— Ты⁈ — выдохнул он, ткнув в меня дрожащим пальцем. — Прошка⁈ Ты что?.. Да я тебя…

Я вежливо кивнул, не прекращая протирать ветошью зубило. Мол, ну и вправду я.

От автора:

Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.

Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец — оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.

https://author.today/reader/590724