Глава 14

Калуга.

8 мая 1887 года.

— Что… Что ты здесь делаешь⁈ — его голос сорвался на визг. Он резко повернулся к жене, которая как раз силилась принять приличествующий строгой домовладелице вид. — Матрона? Что это значит⁈ Мне сказали, ты тут с каким-то оборванцем…

— А ну цыц, Эраст! — рявкнула гигантша, мгновенно приходя в себя и возвращая властные интонации.

Эраст? Она так сказала? А мне что-то чуть иное послышалось.

— Чего разорался на весь околоток? Долг они отрабатывают. С семьёю. Я его, вон, подрядила хозяйство налаживать.

— Долг? В моем доме⁈ С этим… с этим… — Эраст Никитич задыхался от возмущения, переводя взгляд с моих перемазанных золой и маслом рук на свою пунцовую супругу.

Кажется, воспаленный мозг пубертатных подростков, донесших отцу о «чужом парне у мамки», сработал именно так, как я и предполагал.

Я невозмутимо закрыл крышки обоих ящиков. Щелкнули замки.

— Именно так, Эраст Никитич, — я выпрямился, подхватил ящики и посмотрел прямо в глаза ошарашенному начальнику. — Калитка больше не провисает, дужка, знаете ли, в замок входит идеально. Краник, значится, тоже не течет.

— Да я и сам бы… — сказал он.

— Сам? — усмехнулась Матрона. — Сколь уже ты сам? А тут пришел и сделал! Сам он…

— А-ну охолони! При ученике…

Я перевел взгляд на Матрону, которая смотрела на меня уже с каким-то мстительным сожалением.

— Как мы и договаривались с многоуважаемой Матроной Адольфовной, — я сделал легкий, издевательски-учтивый поклон, — оплата за дом отсрочена на один месяц в счет моих услуг, за один месяц уплочено.

Эраст Никитич открыл было рот, чтобы разразиться бранью, но так и застыл, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Ситуация была патовой: придраться к работе он не мог, перечить властной жене явно боялся, а устроить сцену ревности из-за шестнадцатилетнего пацана-рабочего было бы верхом унижения.

— Чудесный у вас дом. И хозяйка — очаровательна, — бросил я напоследок, проходя мимо остолбеневшего семейства.

Уже сходя с крыльца, я позволил себе широкую, искреннюю улыбку. За спиной повисла звенящая, тяжелая тишина, предвещающая грандиозный семейный скандал. Я шел по улице, неся тяжелые отцовские инструменты, и улыбался все шире. Определенно, день прошел не зря. И отсрочку выбил, и инструменты вернул, и Эрасту Никитичу вечер скрасил.

Впрочем, долго насвистывать про подмосковные вечера мне не пришлось.

— Эй, Прошка! А ну ходь сюды, ждем тебя уж давно. Проучить бы надобно, — выкрикнули мне, как только я чуть отдалился от калитки.

Ну вы-то, пацанва… Еще вас мне и не хватало.

— И что ты там тащишь? — спросил один из подростков, и его голос глухо резонировал в вечернем воздухе.

Он сплюнул под ноги. Я посмотрел на те ящики, что держал в руках, и улыбнулся сквозь усталость.

— Че замер? — последовал очередной вопрос, сопровождаемый очередным плевком через сжатые зубы… тем более, что в этом ряду зияли дыры.

Неужели действительно такие ребята считают, что это выглядит круто или грозно? В глубине души мне стало жалко их — не потому что они босота, одеты кое-как. Ну разве что потому, что не учатся, лишаются возможности стать кем-то значимым… Но главное, ведь думают, что можно вот так… Унижая других, забыть про собственное унижение.

В тот же миг во мне вспыхнула искра воспоминаний: я был таким же в прошлом — дерзким, бесшабашным, сгорающим от желания показать всем, на что способен. И вдруг стало ясно: я не могу позволить себе превращаться в сцену для чьей-то потехи.

И вот я улыбнулся ещё шире, чтобы скрыть тягучую неловкость, которая скользнула по позвоночнику.

— Ты чего лыбу давишь? — последовал третий вопрос, на который я также не собирался отвечать.

За мной реально следили. Я заметил движение краем глаза — не похоже на шум улицы, бликовали окна, в которых кто‑то мог прятаться. До меня дошло: эта группа подростков выслеживала меня с реваншистским азартом, задумали подвести итог той ночи, когда околоточный прервал драку, а я сумел если не отбиться, то нанести урон своим обидчикам.

— Ну, что стал? Испуга-а-ался? — вальяжно протянул рослый парень, тот самый, которого я свалил в позавчерашней драке и которого мутузил, как в последние минуты своей жизни.

Он подошёл ближе, раскрывая плечи, и его кулаки на мгновение дрогнули в такт шагам.

— Зачем за мной следишь? — сказал я. — Ладно бы за девкой ходил по пятам, но за мной?

— Ладно, будет тебе тумаков — отсыплем с горкой, — зло сказал оскорблённый парень.

Как будто тут было еще что-то… не связанное напрямую со мной, обида другая.

Я отпустил глаза к своему набору инструментов… — а ведь у меня в руках не просто два ящика, а потенциальное оружие. Толпой они меня просто затопчут. Я поставил ящики на землю и медленно, словно на тренировке, развернул кисти рук, показывая, что могу действовать и без лишних слов.

— Я должен сказать: разойдемся миром. Идите себе по домам, я вам не припомню. Но если решите оставаться дальше… я не дам себя бить. Так вы смотрите, чтоб не пожалеть потом, когда кровь польется, — сказал я.

Рослый подросток, которого можно было бы уже назвать молодым мужчиной, покосился на меня, а потом стал оглядываться, словно искал одобрения действий у товарищей. Плечи сжались, и на секунду в его взгляде появился знакомый блеск — та нота дерзости, которая легко превращается в отчаяние.

— Давайте разойдёмся подобру, — еще раз предложил я, хотя уже и понял, что всё зря.

Но мальчишкам нужно давать шанс. Так, по крайней мере, с меня слетает моральная ответственность. Я предложил, они отказались.

— А ты откупись! Слыхали мы, что у тебя рубль с полтиной есть. Полтину нам не жалко оставить и тебе, а рубль… гони нам! — громко заявил другой детина. — И считай, что ты начал выплачивать долг за нос, что сломал.

Я усмехнулся, потом нарочито спокойно открыл один из ящиков, не спеша, чтобы показать свое спокойствие и уверенность. В одной руке у меня оказался молоток, в другой — напильник. Это были инструменты, которыми можно сделать много чего полезного для людей. Но теперь я держал их, как фехтовальщик держит свой клинок. Напильник был похож на римский меч, гладиус.

— Драться будем до смерти? — спросил я, спокойно вертя напильник кистью руки. — Я готов. А вы?

Пацаны переглянулись. Кто-то из них дернул плечом, другой попытался улыбнуться, но улыбка не вышла — губы зло съежились. В темном уголке двора зашевелились тени, будто кто-то наблюдал за нами. Почему-то я понял, что это тот мужик, который позавчера и был с этими пацанами, Демьян. Не лезет в разборки, но словно бы считывает меня.

Мальчишки вокруг замерли. Шум улицы словно отошел на второй план. В их глазах читался страх перед настоящей кровью. Взгляд за взглядом, словно по невидимой цепочке, они переводили на инициатора этого крестового похода — на своего вожака. Контраст был разительным: некоторые из малолетней шпаны едва доставали ему до груди, кутаясь в куртки, а он возвышался над ними, как монолитная скала.

Называть этого бугая «мальчишкой» или «пацаном» просто не поворачивался язык. Передо мной стоял сформировавшийся, матерый мужик с литыми плечами, тяжелой челюстью и мрачным взглядом исподлобья. Он был явно покрепче многих заводских работяг.

— Вдвоя… на кулаках. Не убоишься? — выдавил он, наконец.

Голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. Явно этот малый подражал кому-то.

Я чуть прищурился, выдержал паузу, а после резко бросил слова так, словно вбивал гвозди:

— Ну давай. Если сам не струсишь. Но уговор такой: тот, кто перед другим на колени встанет, тот его верным псом станет. Слугой. Усек? — я оскалился. — Мое слово на том.

Я на колени становиться не желал, пусть хоть убьют. Но знал, как гордеца поставить в такую позу, даже и без желания оного.

На скуластом лице предводителя дернулась мышца, выдавая замешательство, которое он тут же попытался спрятать за неуверенной, но вынужденной хищной ухмылкой. Давать заднюю перед своими он не мог.

Пока он переваривал сказанное, я скользнул взглядом по толпе. Бинго. В задних рядах выцепил тех самых двух парней, которых прессовал вчера возле завода. Те самые, что позорно дали деру от моих угроз, позволив Ульяну уйти, не поделившись деньгами. Стоило нашим взглядам пересечься, как они тут же опустили глаза.

Бугай в это же время сделал резкий, властный жест рукой, отгоняя толпу назад. В этом движении читалось желание показать всем — он не просто контролирует эту свору из восьми пацанят, он безраздельно властвует над ними.

И вот он тяжело шагнул вперед.

Но мой взгляд вновь почти помимо воли скользнул чуть в сторону, за угол ближайшего дома. Все же это Демьян. Старший покровитель этой банды, тот самый скользкий тип, который позавчера терся возле Насти от имени какого-то «важного пуза»? Но не стоит отвлекаться.

Не отрывая глаз от противника, я медленно, почти ритуально опустил инструменты обратно в деревянный ящик. Но крышку закрывать не стал. Мало ли. Если правила полетят к черту и придется отступать с боем — не дай бог, конечно, — я должен успеть вооружиться в долю секунды.

Внутри меня разгорался холодный огонь. Правило прошлой жизни, выжженное на подкорке: никогда и ни при каких обстоятельствах не давай себя бить безнаказанно. Драку можно проиграть. Тебя могут сломать физически. Но проигрывать позволительно только как яростный боец, огрызаясь до последнего. Только так тебя будут уважать враги. И только так ты сам сохранишь уважение к себе. А безвольной боксерской груше вперёд по жизни ходу нет.

Я тоже шагнул вперед, выходя на расчищенный пятачок двора. Зрение сузилось, фокус внимания заострился на повадках рослого парня. В голове всплыли кадры нашей прошлой стычки: как он пер напролом, как двигался, когда я валил его на землю, чувствуя на своих ребрах глухие, выбивающие дух удары его подельников.

Арифметика боя была беспощадной. С таким зверем нельзя развязывать целое сражение. Он просто перемелет меня массой. Один, максимум два пропущенных удара — и моя прыть закончится, а вместе с ней, возможно, и здоровье.

В этот миг я остро, чуть ли не физически прочувствовал свой облик и свою досаду: мне жизненно необходимо в кратчайшие сроки привести свое новое тело в соответствие с характером и опытом. Диссонанс был чудовищным. Да, в росте я практически не уступал этому шкафу, мы смотрели друг другу в глаза. Но ведь я теперь сущий дрыщ — кости да сухожилия. Мой закаленный разум оказался заперт в сосуде, не готовом к такой войне.

Я чуть согнул колени, перенося вес на носки, и медленно поднял кулаки. Нужно было решать всё быстро.

Он тяжело шагнул вперёд. Я сделал несколько плавных, скользящих шагов навстречу, сокращая дистанцию. В эти секунды я быстро, словно листая картотеку, «постучался» в сознание своего реципиента: есть ли тут, на этой улице, в этом времени, какие-то особые ритуалы перед боем? Обязательные фразы, кодексы чести местных гладиаторов? Память тела молчала. Ничего такого, что нужно было бы неукоснительно соблюсти, не нашлось. Улица признавала только один закон — закон силы.

Мой противник растянул губы в самоуверенной ухмылке. В его голове бой уже закончился, он мысленно праздновал легкую победу над щуплым парнем. Вальяжно, даже лениво он потянул свою широкую ладонь к лацкану моего свисающего с плеч пиджака, явно намереваясь сгрести меня в охапку да швырнуть на землю.

Я не стал бить классическим кулаком. Чуть выдвинув вперед фаланги пальцев, сжав их до едва слышного хруста в монолитный камень, я на скачке пробил короткий, сухой удар снизу вверх. Точно в солнечное сплетение.

— Ху-ух! — бью на выдохе, всю мне доступную силу вкладываю в этот удар.

Из лёгких «предводителя местного дворянства» с сиплым свистом мгновенно вышибло весь воздух. Не давая ему даже осознать шок, я текучим движением перехватил его протянутую руку. Жесткий залом, рычаг на кисть, скручивание. Биомеханика сработала безупречно: чтобы спасти сустав от неминуемого перелома, тело того, кто явно до этой секунды считал себя богатырем, подчинилось физике и рухнуло вниз.

Колени с чавканьем погрузились в дорожную грязь.

— Ах! — единым, сдавленным выдохом разнеслось по темному двору. Коллективное удивление стайки прозвучало как лопнувшая струна.

Мой соперник стоял на коленях. Он судорожно, как выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух. Глаза его вытаращились — страшнее физической боли было то, что он видел.

Вот она, пыль дорожная, совсем близко.

Он оказался на коленях. Повержен за секунду. Сам того не желая и не успев ничего понять. Я увидел, как заблестели его глаза. В них стремительно скапливалась влага — еще мгновение, и этот здоровенный лоб разревется в голос от жгучей, невыносимой обиды.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он потом сиганул в речку с камнем на шее, так что, выждав лишь только полсекунды, я отпустил его вывернутую кисть и процедил негромко, но так, чтобы слышал каждый:

— Как и уговаривались…

Я На этом я неспешно, не спуская, однако, с них глаз, отошел на пару шагов назад, к своим ящикам.

Пацанская братва оцепенела. Они смотрели не столько на меня, сколько на своего рухнувшего идола. Вожак еще несколько секунд тяжело стоял на коленях, переваривая унижение, а затем, словно ошпаренный кипятком, резко подскочил на ноги. Лицо перекошено, грудь ходит ходуном от нехватки кислорода, кулаки сжаты до побеления костяшек. Он был готов, забыв про всё, в слепой ярости ринуться в бой.

Страшная жажда сверкнула в его глазах: добить меня, растоптать. Уничтожить.

— Уговор! — спокойный, но лязгнувший металлом голос разрезал ночной воздух. Я не напирал, лишь с уверенностью победителя напомнил о ставках, которые мы зафиксировали перед этой короткой схваткой.

Бугай замер, будто напоровшись грудью на невидимое копье. Вся его ярость вмиг потухла. Он посмотрел на меня почти молящими глазами. Это подтвердило мою догадку: «слово пацана» в этом суровом микромире стоило очень дорого.

— Я не могу… не могу быть твоим слугой, — выдавил он, и в голосе этого взрослого на вид парня вдруг прорезались интонации растерявшегося, глубоко несчастного ребенка.

— Да ты так не беспокойся, — усмехнулся я, чуть смягчая прессинг. — Я же не собираюсь поступать с тобой так, как ты бы, не задумываясь, поступил со мной. Мои портки тебе стирать не придется, а зад свой я подтираю пока самостоятельно.

Сдавленные смешки раздались в толпе ребят. Не безусловное у него тут подчинение. Или мальчишки посчитали, что «Акела промахнулся», что теперь начинается пора другого вожака? Как это по-первобытному.

Вместе с тем я четко обозначил границу, дав ему понять, какая участь его могла бы ждать, захоти я втоптать его в грязь по-настоящему. Пойди он на попятную — потерял бы лицо навсегда. Было видно, что парень не из робкого десятка и отступать не привык, а нарушение данного при всех слова превратило бы его в абсолютного изгоя в этом самом «дворянском собрании».

— Ссор с вами я не ищу, — я говорил ровно, вколачивая каждое слово в умы слушателей. — Думаю, дела у нас с вами еще найдутся, общие. Может, и не на один рубль. А нынче… — я перевел жесткий взгляд на побежденного. — Бери-ка мои ящики. И неси к моему дому. Где я живу — ты знаешь, позавчера терлись там.

Затем я обвел тяжелым, изучающим взглядом всю замершую братву. В глазах пацанов плескалось щемящее недоумение. Нужно было закрепить успех прямо сейчас. Вбить гвоздь до шляпки.

— Ну что? Есть еще кто-то, кто хочет выйти против меня? Условия те же — становитесь моими слугами. Только с нуля. Вдруг мне и впрямь понадобится кому-то портянки и портки доверить стирать? — я выдержал паузу.

Стая молчала. Пацаны затравленно переглядывались, пряча глаза друг от друга. Смельчака не нашлось. Может, кто-то и хотел бы проверить свою молодецкую удаль, но уж больно страшный трофей стоял на кону.

Я развернулся и пошел домой. Шел уверенно, расправив плечи, как воин-триумфатор. Впереди лежала темная улица, а позади меня, словно почетный эскорт, бесшумным шлейфом тянулась пацанва. И совсем рядом, чуть за моей спиной, тяжело кряхтел и пыхтел, но покорно тащил громоздкие деревянные ящики с инструментом поверженный вожак.

Наверное, нечто подобное испытывали римские полководцы, вступая в Вечный город с победными знаменами. Я шел, чеканя шаг, и мне стоило огромных усилий удерживать лицо каменным. Губы так и норовили растянуться в снисходительной усмешке, но нет. Издеваться над поверженным врагом — тем более над парнем, который просто угодил в капкан уличных правил — было ниже моего достоинства. Это удел слабых.

Мы уже подходили к моему двору. Улица, до этого казавшаяся вымершей, вдруг начала оживать. Заскрипели хлипкие калитки, распахнулись двери убогих, покосившихся домишек, и на улицу стали вываливаться соседи. Они провожали нашу странную процессию округлившимися глазами, шептались, а кто-то и откровенно посмеивался в кулак, прячась за заборами.

— Ты глянь-ка… Прошка наш вышагивает, словно взаправдашний барин, — долетел до меня насмешливо-удивленный шепот местных «сорок» — дородных, основательных теток, привыкших перемывать кости всей улице.

Словно почувствовав гул голосов, а может, просто заметив движение в окно, из двери нашего дома выпорхнули мои женщины: матушка и сестра.

— Прохор! — ахнула мама.

Она театрально, в своем излюбленном, привычном до боли жесте всплеснула руками, округлив глаза от испуга. Понять, что именно тут свершается, она пока не могла.

А вот Настя… Она не бежала и не суетилась. Она спускалась по ступенькам плавно, как сытая кошка. Покачивая уже женскими, сформировавшимися бедрами, горделиво выпятив грудь, она медленно, с достоинством истинной королевы двора приближалась к нашей процессии.

Ее цепкий взгляд скользнул сначала по мне, а затем переметнулся на тяжело дышащего бугая, покорно тащившего арендованные инструменты. (Кстати, в голове мелькнула прагматичная мысль: надо будет без лишнего шума и проблем выкупить этот инвентарь, чтобы стал полностью моим). Он, конечно, и так мой — по наследству должен быть. Но плодить проблемы не стоит. Постараюсь по-честному выкупить.

— Игнатка… Не тяжко ли тебе? — пропела Настя медовым, тягучим голосом, остановившись прямо перед процессией. — Глянь, как раскраснелси. Утомился, поди.

Эффект был разрушительным. Боже, как он зарделся! Здоровенный, суровый уличный вожак вмиг покрылся такой густой, свекольной краснотой, что мне на секунду показалось: у парня сейчас не выдержит сердце, и всё это закончится обширным инфарктом прямо здесь, в дорожной пыли.

Ситуация читалась как открытая книга: этот бугай, поверженный мной физически, был, оказывается, наглухо, безнадежно влюблен в Настю. И осуждать его было сложно. Такая красотка, да еще с дерзким норовом, умеющая подать себя так, что у мужиков дыхание перехватывает — она же настоящая роковая женщина для всей здешней округи. Недаром и некий Буримов свои чресла к ней подкатывал.

Я мысленно застонал: ох и создаст же мне эта девка проблем! Это ж сколько таких вот «женихов» придется отваживать, чтобы не наделали глупостей и не обидели ее? Да-а-а, партию, так сказать, надо ей подбирать, и поскорее.

Я понял, что пора сбрасывать градус напряжения, пока Игната не разорвало от стыда на глазах у зазнобы.

— Спаси Христос, Игнатий, — произнес я чинно, громко и совершенно серьезно, не допуская в голосе ни единой издевательской нотки.

Потом подошел и спокойно забрал у него из рук тяжелые ящики. Пусть для всех этих кумушек-соседок всё выглядит так, будто он сам, по доброте душевной и мужской солидарности, вызвался подсобить мне с тяжелой ношей. Да, легенда так себе, шитая белыми нитками, но это был спасательный круг. Нужно было дать парню шанс сохранить остатки лица. Иначе загнанный в угол, униженный перед любимой девушкой парень начнет крутить в голове дурные мысли. И тогда вместо честного сотрудничества меня будет ждать заточка под ребро из-за темного угла.

— Приходи позже, под вечер, Игнат. Поговорим с тобой! — сказал я и вошел внутрь нашего убогого жилища.

Настя хмыкнула и проводила взглядом рослого парня. М-да… Был бы он с деньгами, Настя бы точно не раскидывала мозгами: природные инстинкты подталкивали её к Игнатию. Симпатия действительно есть, и, похоже, парень не знает, как её правильно показать — передо мной они выглядят как смертельные враги, но в реальности между ними ещё теплится что-то неясное.

Надо будет про Игната этого узнать побольше. Может, парень и неплохой? Просто ершится без меры. В любом случае для того, что складывается у меня в голове как план, помощники точно понадобятся. А ещё — местной шпаны тут хватает. Нужно иметь свою бригаду, как в девяностые, чтобы противостоять им.

— Но… как же, Проша? — спросила мама, поворачивая взгляд на быстро уходящих прочь парней и неодобрительно щурясь в сторону Насти, которая томно вздыхала вслед Игнатию.

— Вот так, мама, — ответил я, не торопясь, чтобы не сорвать паузу.

Но, видя её растерянный взгляд, решил добавить конкретики в ответ.

— С этой дворнёй я повздорил, но вышел победителем. Это мои вопросы, а что касается семьи, то платёж отсрочили на месяц, и только за этот месяц мы должны. Другой же месяц я отработал.

— Как же? — жалобно спросила мама.

Она вскинула было руки, собираясь меня обнять, но замерла — видно, сначала решила всё же оглядеть, а вправду ли я цел.

— Трудом честным, матушка. Я починил многие вещи у неё дома. И за это потребовал плату. Коли сказал, что наладим жизнь, то на то и кладу усилия.

Потом я насупился, сделал лицо, которое, по моему мнению, должно было явно показывать, кто здесь глава семьи. Пришёл добытчик, а дома шаром покати…

— Кормить меня в этом доме кто-нибудь собирается? — деловито спросил я. — Рубль я оставлял, купить еду было на что.

«А жизнь-то налаживается!» — подумал я, глядя на отцовский инструмент.