Глава 16

Калуга

8 мая 1887 года

«Меня же раздавят, как букашку, — холодно констатировал мой внутренний голос. — Смахнут и не заметят. Уж если они не побоялись взрослого мужика, моего отца, убить и вот так вот в канаву бросить…»

Ведь это было шито белыми нитками — мой отец никогда не пьянствовал, а тут лежит в канаве…

Так что теперь делать? Знакомому оперу из ФСБ позвонить? Нервная усмешка сама собой скривила губы. А может, пустить всё на самотек? Пойти на поклон к этому самому Эрасту, встроиться в его воровскую схему, стать покорным подельником и зарабатывать грязные деньги для семьи?

У меня есть такая черта: в критических ситуациях генерировать самые немыслимые, парадоксальные варианты решения. Такие, от которых на первый взгляд с души воротит. Мало ли, вдруг обнаружится, что особого отвращения к сделке с совестью я не испытываю, и этот путь на поверку окажется лучше всех других?

И тут же меня покоробило настолько, что я физически ощутил мерзкую дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника. Злость на самого себя захлестнула с головой. Как вообще можно допускать такие мысли⁈

Даже мое «второе я» — сознание прежнего Прохора, забившееся куда-то на самые глухие задворки разума, — взбунтовалось. Мальчишка внутри меня требовал немедленной, праведной мести.

— Легко тебе возмущаться, — почти неслышно, одними губами, осадил я это призрачное сознание. — Ты-то свое уже отжил. От тебя только отголоски остались. А мне теперь эту кашу расхлебывать. И нужно как-то лавировать между этими жерновами, да еще так, чтобы Настю с матерью под удар не подставить.

Может, этот господин Буримов — знаковая фигура в городе? Вдруг он сможет чем-то помочь, если к нему обратиться? Но что я могу предложить такому влиятельному человеку взамен? Свои услуги? Или… Настю в пользование?

Тьфу ты, Господи! От этих мыслей стало еще тошнее.

Почему я в теле мальчишки⁈ Почему я не взрослый, крепкий мужик, который мог бы постоять за себя банальным, но весьма действенным в большинстве случаев способом — физически? В моем нынешнем состоянии, если у меня в руках не будет чего-то увесистого вроде лома, я даже против одного обрюзгшего Эраста не выстою. Не говоря уже о его возможных подельниках с заточками.

Итак, подобьем бабки. Выходит, что околоточный надзиратель, который меня сегодня настойчиво «предупреждал», и смотритель цеха Эраст — заодно. Какое место в этой коррупционной схеме занимает Матвей? Скорее всего, никакое. Если бы он был замешан в преступной деятельности против завода, то как минимум остановил бы меня на подлёте к деталям. Уж точно не дал бы задания расчищать тот самый станок, который явно готовился под списание не просто так. Очевидно, его вывод из строя был если не центром, то частью схемы нечестного обогащения.

Записку я сунул глубоко в карман. Матери, разумеется, ничего не сказал. Насте тоже не буду показывать. Женские переживания ни к чему хорошему не приведут: начнут только мешать, причитать и опекать на каждом шагу. Мол, туда не ходи, сюда не лезь, током убьет или спиной на топор упадешь… и так десять раз подряд.

Нет, эти предупреждения не лишены смысла, конечно, но вот как они помогут мне выбраться?

Топор ещё этот в мыслях. Я задумчиво посмотрел в темное окно. А ведь Родион Раскольников, герой Достоевского, жил где-то примерно в это же время? Или раньше? Забавно было бы почитать криминальную хронику Петербурга. Особенно статистику изменения численности старух-процентщиц.

Утро следующего дня выдалось суетливым и полным бытовых хлопот. Не только я собирался на работу. Мои женщины также работали. И сейчас мама суетилась у печи, разогревая еду.

— Сегодня без завтрака никто не уйдет, — сказала матушка.

— Когда такие роскошества были? — вздохнула сестра.

Я нахмурился — только ещё утро, а голос у неё уже усталый. Как оказалось, мать тоже работала — брала чужое белье в стирку, истирая руки в мыльной воде ради лишней копейки. Да и сестрица моя не сидела без дела. Она подрабатывала прислугой: ходила в один, судя по всему, далеко не бедствующий дом, где через день делала тяжелую генеральную уборку.

Платили Насте не всегда деньгами, чаще отдавали жалованье продуктами, но в нашем нынешнем положении это было даже к лучшему. Да и работа, по словам сестры, оказалась вполне безопасной: хозяин дома — древний, высохший старичок, давно уже не интересующийся молоденькими девушками, а хозяйка днём не бывала дома, вела уроки в женской гимназии.

Получалось, что до вчерашнего дня единственным, кто в семье почти ничего не зарабатывал, был я. Ну уж нет. Теперь всё изменится — да и уже изменилось.

Утренний воздух был зябким. Я влился в густую, серую толпу мастеровых, стекающуюся к заводским воротам под протяжный, низкий рев гудка.

— А ну, ходи сюда! — вдруг окликнул меня знакомый сиплый голос у самой проходной.

Я едва сдержался, чтобы, в лучших традициях тех дворовых пацанов, с которыми общался вчера, не сплюнуть сквозь зубы прямо на брусчатку. В своей прошлой жизни я вполне уважительно относился к представителям власти — порядочных людей в органах всё-таки больше, чем беспредельщиков. Да и в этом времени наверняка найдутся служители закона, к которым я проникнусь искренним уважением. Но теперь…

Сейчас, глядя на злорадно ухмыляющуюся, сытую физиономию околоточного (или городового, черт их тут разберет в этих званиях), мне хотелось лишь брезгливо поморщиться. Типичный «оборотень в погонах». Мент поганый. Этот единственный знакомый мне пока представитель правоохранительной системы стоял, расставив ноги, и, как хозяин положения, манил меня пальцем.

Сделав вид, что не расслышал, я попытался прошмыгнуть мимо него в ворота, слившись с толпой рабочих.

— А ну стой, щенок! — прошипел тогда околоточный.

Он вдруг рванул наперерез, сократил дистанцию и мертвой хваткой вцепился мне в руку выше локтя. При этом его глазки воровато стрельнули по сторонам — нет ли поблизости заводского начальства или свидетелей почище.

Ну-ну. Не такой уж он и бесстрашный, этот хозяин улицы. Он боится. А значит, подача вовсе не за ним.

— Чего вам? — холодно спросил я, попытавшись выдернуть руку.

Не вышло. Мальчишеских силенок откровенно не хватало против взрослого, откормленного на казенных харчах мужика. Околоточный наклонился ко мне, обдав кислым запахом дешевого табака. Глаза его недобро сузились.

— Слушай сюда, — процедил он почти в самое ухо. — Если тебе сегодня Эраст Никитич что-то предложит, даже не вздумай отказываться. Иначе сильно пожалеешь. Пострадаешь и ты, и мамка твоя… И уж точно — сестренка. Ты меня понял?

Внутри меня всё заледенело от бешенства при упоминании Насти, но внешне я постарался сохранить спокойствие. Как же мне всё-таки нравится, когда откровенные идиоты формулируют вопросы именно так! В юридическом смысле придраться потом ко мне будет невозможно — ведь я не давал своего согласия на преступление.

— Понял! — звонко ответил я, резко и неожиданно дернув плечом, наконец-то вырывая руку из захвата «фараона» (кажется, именно так этих служивых прозвали в народе).

Околоточный самодовольно усмехнулся, поправил портупею и отступил на шаг, пропуская меня.

Я зашагал к цеху. Конечно, я его понял, да ещё как. И в этом ответе не было ни грамма лжи. Вот если бы он прямо спросил: «Станешь ли ты делать всё по указке Эраста?», тогда пришлось бы выкручиваться. Ведь делать то, что прикажет этот ублюдок, я, разумеется, не собирался.

Более того, теперь я четко знал, кто мой враг. И пусть не сегодня, пусть чуть позже, но мне придется плотно сесть на хвост этому свиноподобному существу, по какой-то нелепой ошибке назначенному смотрителем в Главные паровозные мастерские. Разузнать все обстоятельства гибели отца, вскрыть их воровские схемы и понять, что вообще здесь происходит — вот какую задачу я теперь перед собой ставил. И я ее решу.

Я едва успел войти в пропахший мазутом и раскаленным металлом цех, как из-за ближайшего токарного станка на меня вылетел Матвей.

— Вот ты где, сорванец! — запыхавшись, выдохнул старик, хватая меня за плечо. В его глазах читалась какая-то суетливая тревога. — Беги-ка ты, Прошка, быстро в заводскую школу! Там сегодня писарь сидит. Возьми у него справку о грамотности… ну, или о безграмотности, какая выйдет. Ты же у нас хоть немного, да читать-писать умеешь?

Я молча кивнул, изрядно удивленный. На фоне утренних угроз от полиции такая внезапная активность и, казалось бы, совершенно искреннее участие старого мастера в моей судьбе выглядели как минимум подозрительно. Но отказываться было глупо.

— Вон, приказ от самого господина Циммерманна спустили! Велено, значит, чтоб тебя быстрее в штат оформляли, — суетливо забормотал Матвей, наставительно подняв вверх заскорузлый, въевшийся в мазут указательный палец. — Ученик — это ж тебе не просто так, это оформление на бумаге! Имя твое всамделишными чернилами впишут, всё по-взрослому! Тута и о грамотности ведать начальствующим потребно. Или чтоб в школу тебя определять.

— Матвей Ильич, — я прищурился, внимательно глядя на старого мастерового. — А в чем подвох? Что удумали?

Что это он сегодня такой добрый, участливый. Всё мне разъясняет. Люди так быстро не преображаются. Я нутром чуял: у Матвея есть какой-то свой, серьезный интерес выпроводить меня с завода прямо сейчас. Скудная память моего мальчишки-реципиента услужливо подсказывала заводские реалии: учеником можно числиться хоть месяц, бегать на посылках, получать свою полтину в день, но при этом ни в каких бумагах не фигурировать. Официальное оформление — это уже для подмастерьев. С чего вдруг такая забота о пацане, которого еще вчера гнали в шею?

Дед сделал вид, что не услышал меня. Но я не отступался, просто сформулировал иначе да произнёс старательно, погромче:

— Вы уж простите, Матвей Ильич, но я пойду у начальства спрошу разрешения отлучиться.

Ведь это ему только выгодно, и тут всё прозрачно. Вот я сейчас срываюсь и убегаю. В цех заявляется традиционная утренняя проверка (которая, кажется, была единственным реальным занятием местного руководства). Меня на рабочем месте нет. «А где Прошка?» — спросят господа инспекторы. А Матвей разведет руками: «Да сбежал малец, неисполнительный оказался. Не стоит его оформлять, пусть так, на побегушках за полтину снует тут». И всё. А эту полтину дед потом будет радостно пилить пополам.

— Плохо, ой плохо, когда сопляк-ученик в словах своего мастерового сомневается! — поняв, что это мимо ушей уже не пропустишь, картинно поджал губы дед, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. — Но коли такой недоверчивый — будь по-твоему. Вон, у проходной смотритель цеха стоит, Эраст Никитич. Иди у него и спрашивай!

Видимо, старик рассчитывал, что я струшу и не пойду к грозному начальнику, который горазд был тумаки хилой ребятне раздавать. Если честно, этого обрюзгшего Эраста мне было даже немного жальпосле того, как я сам увидел, какая у него дома сварливая жена-мегера. Но здесь, на заводе, он был полноправным царьком, и жалость уступала место холодному расчету.

Я решительно зашагал к проходной.

— А, Прохор! — вдруг пропел Эраст совершенно елейным голоском, едва я приблизился.

Это ещё что за песенки? Уж лучше бы он орал или смотрел презрительно. Я стрельнул в него полным подозрений взглядом.

— Да-да, не сомневайся! — продолжил смотритель ровным, подчеркнуто дружелюбным тоном. — Это я сам еще до гудка нашел Матвея и велел тебя в школу отправить. Руководство наше удумало, что все ученики должны бумагу оттуда принести, проверить, кто насколько грамотен. А уж после начальство решать будет: направлять вас в вечерние классы, али и так сойдет.

Краем глаза я заметил проходящего неподалеку мастерового Данилу. Отлично. Я специально громко, так, чтобы Данила точно услышал, ответил:

— Слушаюсь, Эраст Никитич! Прямо сейчас иду за справкой, как вы и велели!

Если что — у меня будет свидетель. Данила подтвердит, почему меня не было на рабочем месте во время утреннего смотра.

Память реципиента тем временем уже развернула в моей голове карту местности. Я направился к воротам, но у самого выхода не удержался и бросил взгляд через плечо.

Картина маслом: Эраст Никитич стоял у проходной и вполголоса, весьма напряженно, беседовал с тем самым утренним ментом — околоточным. Ой, нехорошо.

Но теперь, раз объявлено, надо идти. Я вышел за ворота. Заводская школа устроена была недалеко, минутах в десяти быстрого шага. Нужно было только пересечь парные железнодорожные пути, густо заставленные черными товарными вагонами. Впрочем, даже если бы чужая память не вела меня так четко, долго плутать бы не пришлось — звук паровозных гудков и запах угольной гари служили отличным ориентиром.

Здание школы было «красным». В народе так называли любые казенные постройки из неоштукатуренного кирпича — яркого, с характерным рыжим отливом. Под двускатной крышей, пусть и на двух этажах, вряд ли могло поместиться больше трех классов. Да и учеников, наверное, тут было негусто.

Я прикинул в уме: в нашем цеху, кроме меня и Ульяна, бегали еще четверо пацанов-учеников. Забитые, диковатые, они ни на шаг не отходили от своих мастеровых и преданно заглядывали им в рот — явно те были их единственными наставниками. Во время смены эти ребята даже не пытались как-то притереться к остальным. Понятно: догадывались, что их бы послали далеко и надолго. Общение с чужаками было привилегией «статусных» рабочих, а не пацанвы. Если посчитать по всем цехам, фабричных учеников в эту школу набралось бы от силы человек двадцать. Скорее всего, в основном здесь, в школе, протирали штаны дети самих мастеровых.

— Куды прешь? — грозно просипел на меня дед с вахты.

Ого! По своей прошлой жизни я привык, что в школах на охране обычно сидят бабушки — божьи одуванчики. Но тут путь преградил матерый седой мужик с выправкой отставного унтера. Такой, случись сейчас война, первым бы пошел в штыковую и еще дал бы фору молодым новобранцам.

— Из Главных паровозных мастерских прислали, — доложил я по-военному четко. — Велено бумагу взять о моей грамотности.

— Вон что. Так это тебе к Элеоноре Рудольфовне, — дед сурово сдвинул кустистые брови. — Но гляди в оба, малец: с ней не забалуешь! А коли обидишь учительницу, так зажму промеж колен да отхлещу вожжами по-отечески. Усёк?

Чтобы не рассмеяться в лицо этому грозному стражу храма знаний, я сделал предельно серьезную мину и почтительно кивнул. Дед махнул рукой, указывая направление.

Впрочем, заблудиться здесь было просто негде. Наверх вела единственная лестница, а внизу все двери, похожие на классные, оказались заперты на массивные висячие замки. Не учили, выходит, с утра. Только после смены или, по особому распоряжению смотрителя цеха, на пару часов до окончания отпустить могут.

Я неспешно поднимался по скрипучим деревянным ступеням, машинально отмечая про себя: могло бы заводское начальство и перилами эту небезопасную конструкцию обеспечить! Вон, вдоль стен нашего цеха куча бесхозных труб валяется — бери да вари! Ну или паяй, клепай, если сварки нет. Но это так… проснулась профессиональная привычка инженера прикидывать, что и где можно улучшить.

А на самом деле на меня вдруг накатил мандраж.

Причины-то очевидны. Если судить по местным меркам, я человек не просто образованный — я интеллектуал уровня министра промышленности Российской Империи! Да что там министр… Он, может, устройства современных станков не знает, просто организатор хороший. А вот главным советником министра по модернизации производства я бы мог стать в два счета.

Может, ну его всё? Бросить завод да рвануть в Петербург? Пробиться к министру и предложить свои гениальные услуги!

Я прямо наяву представил, как этот столичный сановник радуется появлению в его роскошном кабинете худощавого, нескладного подростка. Стою я такой — вечно голодный вид, потертый, шитый-перешитый пиджак с чужого плеча, отцовские, не по размеру большие сапоги… А министр мне с порога кидается на шею: «Ах, Проша, голубчик! Как же я тебя заждался!» — и тут же дарит мне особняк на Невском проспекте и тысячу десятин земли в придачу. Что и говорить, обязательно еще и дочку свою, красавицу, отдает замуж за меня.

Тьфу ты, понесло же от нервов! Я тряхнул головой, отгоняя дурацкий сарказм.

Я стоял перед единственной незапертой дверью на втором этаже, за которой, очевидно, и находилась та самая суровая Элеонора Рудольфовна — наверняка старая, злая, желчная тетка в очках, — и не решался постучать.

Как же себя вести? Прикидываться полным дурачком невыгодно — дураков без блата и происхождения наверх не пускают. Но и показать свой реальный ум — значит подписать себе приговор. Как я объясню, откуда у сопливого мальчишки знания, способные за полгода полностью усовершенствовать сборочный цех, чтобы он работал вдвое быстрее и качественнее? В жандармерию упекут быстрее, чем я слово «конвейер» произнесу.

Я уже занес руку для стука, как вдруг дверь резко распахнулась наружу. Я едва успел отшатнуться, чтобы не получить тяжелым дубовым полотном прямо по лбу.

В дверном проеме показалась… она.

Вот же засада! Сердце моментально ухнуло куда-то в желудок, а потом забилось с утроенной частотой. В голове образовалась вязкая каша из обрывков мыслей. Я попытался с ними бороться, но подростковые гормоны моего нового тела разом ударили в голову, как крепкое вино.

Какая там старая злая тетка! Передо мной стояла потрясающе красивая молодая женщина. И смотрела она на меня свысока — холодно, вызывающе и бесконечно высокомерно. Аж до предательской дрожи, на борьбу с которой, кажется, теперь тратились все мои силы.