Глава 17

Калуга

9 мая 1887 года

— Ну, что там у тебя? — спросила строгая прелестница подчеркнуто деловитым тоном.

Крайне странные ощущения будоражили меня в эту секунду. С одной стороны, мой взрослый, закаленный разум прекрасно понимал, какие именно физиологические процессы сейчас посетили этот молодой организм. Я буквально чувствовал этот химический коктейль из гормонов в крови. Тех самых, что обычно влекут за собой либо полный ступор, либо, напротив, такой прилив бурной фантазии, что любой самый щуплый паренёк вдруг становится неотразимым. По крайней мере, самому себе кажется таковым.

Я мог бы, и почти без труда, зажать все эти эмоции в кулак. Перекрыть им кислород, загнать на задворки сознания и не дать вырваться наружу. Мог, безусловно. Но зачем? Это же просто превосходно, это настоящий полет. Я жив, я молод — и так потрясающе полно ощущаю это именно сейчас, когда увидел эту девушку и на мгновение опешил.

— Ну так что? — повторила она, чуть нахмурив тонкие брови. — Что у тебя?

— У меня? — переспросил я, показательно ткнув себя пальцем в грудь. — Да, собственно, всё хорошо. Я бы даже сказал, местами изумительно.

Девушка замерла. Затем пристально, с подчеркнутым холодком окинула меня взглядом с ног до головы. Словно на заговоривший вдруг предмет мебели или на забавную, но неизвестно где и в чём вывалявшуюся дворнягу. Ощущение, хотелось бы отметить, не из приятных.

Но я не привык оставаться в долгу. Тоже посмотрел на нее. Спокойно, уверенно и самую малость оценивающе. Мадемуазель мгновенно смутилась, щеки ее зарумянились, и она явно растерялась, не зная, куда деть руки. В следующую секунду я даже подумал, не переборщил ли. Вдруг я явил ей сейчас такой сальный, прожженный взгляд, за который в приличном обществе можно было бы и по щекам схлопотать?

— Так ты, значит, пришел ко мне за освидетельствованием на грамотность? — наконец, выдавила она, стараясь вернуть голосу прежнюю строгость. — С завода? Ну да откуда еще…

Дамочка скептически осмотрела меня с ног до головы. Мда… такое себе зрелище. Я хотел отзеркалить взгляд, примерно так же ее осмотреть. Но… во время остановился. Все же девушка. И такие «осмотры» могли быть расценены, как похабщина.

— Хотелось бы заметить, что вы необычайно прозорливы, — ответил я, продолжая смущать собеседницу.

И работало это не столько за счет взгляда или уверенной манеры поведения. Главным оружием стал контраст. Слова и интонации, которые я использовал, никак не вязались с моим внешним видом. Перед ней стоял почти что босоногий мальчишка: худой, долговязый, в мешковатой одежде, угловатый и нескладный. Из тех, кто в лучшем случае должен уметь накорябать свое имя, и то с тремя ошибками. А тут — такие речевые обороты.

— И где только слов таких набрался… — тихо, скорее, сама себе, пробормотала она.

Девчонка — а для меня она была именно девчонкой, ибо личность взрослого человека внутри этого тела хоть и адаптировалась к новым реалиям, но никуда не растворилась — она взяла себя в руки. Снова нацепила маску деловитости.

Мне было изрядно забавно наблюдать за этой трансформацией. Очевидно, что она смущена и пытается спрятаться за напускной холодностью. А я откровенно упивался этой ситуацией. Ведь передо мной стояла настоящая красавица. Подколотые в причёску завитки волос то казались русыми, то отливали чернотой, глубокие карие глаза смотрели внимательно, зорко. Но румяные щечки и пухлые губы, будто у фарфоровой куклы, мешали воспринимать её взрослой, суровой учительницей.

А именно такой она и хотела казаться.

— Грамоту знаешь? — бросила барышня, резко отворачиваясь и подходя к массивному учительскому столу.

Я подошел следом, скользнув взглядом по столешнице. Там уже были аккуратно разложены принадлежности для письма. Бумага, чернильница и ручка. Тут я немного удивился, да и память парнишки тоже всколыхнулась. Качественную ручку с металлическим пером, тускло поблескивающим теперь в свете из окна, здесь могли позволить себе далеко не все. А она позволила…

Училка тут не по нужде, а по признанию? Идейная! Люблю таких. Умница, красавица, правда не комсомолка и вряд ли спортсменка. Ну да какие ее годы!

Мой взгляд заострился на ручке, лежащей на зеленом сукне. Вещь по здешним меркам дорогая, статусная. Я скользнул взглядом по перу и темному ребристому фидеру с тонкими канавками — той самой хитроумной системе, которая позволяла чернилам стекать равномерно, избавляя бумагу от клякс, а пальцы от несмываемой чернильной тени.

А ведь, если задаться целью, можно было бы даже на паровозном заводе выделить пару станков, ну и приобрести инструменты ювелира… и делать ручки. Я бы на месте руководства задумался над диверсификацией производства.

— Смею надеяться, что грамоту немного знаю, — спокойно ответил я, выдерживая её взгляд. — Но прежде чем мы перейдем к делу, могу ли я поинтересоваться вашим именем, сударыня?

Терпение у «сударыни» оказалось далеко не безграничным. Она вспыхнула, а её тонкие пальцы раздраженно барабанили по столешнице.

— Так, прекращай всё это шутовство! — резко бросила она. — Или мне Архипа позвать, чтобы вожжами тебя уму-разуму научил? И где только слов-то таких барских нахватался? Прислуживал кому образованному? Или что?

Меня эта вспышка лишь позабавила. Знал ли я местную грамоту? В своей прошлой жизни я обладал если и не каллиграфическим, то весьма уверенным, разборчивым и красивым почерком. Спасибо старой советской школе образца пятидесятых-шестидесятых годов. Нас тогда учили выводить каждую букву с нажимом и волосяной линией, а не черкать по бумаге теми нечитаемыми куриными лапами, которыми привыкла общаться молодежь моего покинутого времени. А уж приписать на конце слов твердый знак, как того требовала здешняя орфография — наука нехитрая. Справлюсь.

— Напиши своё имя! — отрезала она непререкаемым тоном школьной учительницы, так и не удосужившись представиться.

Я, конечно, и так знал, как ее зовут. Но мне хотелось сломать этот официальный лед. Вся ситуация отдавала легким абсурдом. Для нее я был просто мальчишкой, фигурой с самого дна социальной лестницы. К тому же разница в возрасте: ей девятнадцать, мне в этом теле — шестнадцать. В здешних реалиях эти три года возвышались как бетонная стена, непреодолимый барьер. Но если мы не познакомимся как люди, мне по-прежнему останется общаться только с Настей да с грубияном Игнатом.

Я неторопливо взял ручку. Металл приятно холодил пальцы. По старой мышечной привычке я потянулся к стоящей рядом открытой чернильнице и макнул в неё кончик пера.

Девушка презрительно фыркнула. На ее миловидном лице проступила торжествующая усмешка образованного человека, смотрящего на дикаря.

— Это ручка с резервуаром. Ее не нужно макать в чернильницу, — снисходительно протянула она, словно объясняя аборигену, что микроскопом не обязательно колоть орехи, у него другое назначение.

Я выдержал паузу, позволив лишней капле сорваться с пера обратно в стеклянный пузырек.

— Ну, в таком случае на этом столе вообще не должна бы стоять открытая чернильница. Разве это не логично? — произнес я совершенно ровным, рассудительным тоном.

Она осеклась. Открыла рот, чтобы выдать гневную отповедь, потом закрыла. Крыть мою логику оказалось попросту нечем.

Пользуясь ее замешательством, я опустил перо на плотную бумагу. Сначала медленно, приспосабливаясь к инструменту, вывел первую букву своего имени. Это оказалось даже приятно — перо шло по бумаге поразительно мягко, не цепляясь за волокна, напоминая по балансу и ходу хороший, дорогой «Паркер».

Поняв это, я позволил руке расслабиться. Перо заскользило быстрее, оставляя за собой ровную, изящную вязь букв. И, не удержавшись, я начал писать, негромко, но с выражением проговаривая вслух каждое слово:

— Я встретил вас — и всё былое… в отжившем сердце ожило…

Приоткрытый то ли от крайнего возмущения, то ли от глубокого шока ротик молодой красавицы стал мне лучшей наградой за это откровенное хулиганство. Мой взгляд невольно зацепился за ее губы. Такие манящие, мягкие.

Внезапно кровь с такой силой ударила в голову, что даже в ушах зашумело. Биологический возраст взял свое: гормоны плеснули в систему бензином, стремясь начисто помутить взрослый, расчетливый рассудок. На какую-то долю секунды я откровенно опешил, чувствуя, как меня накрывает горячей, первобытной волной юношеского вожделения.

Я понял: если прямо сейчас не ударю по тормозам, если не скручу эти разбушевавшиеся подростковые эмоции в железный кулак, они захлестнут меня с головой. И тогда обратной дороги не будет. Я натворю таких чудес, за которые потом придется краснеть, как спелому помидору, проклиная собственную несдержанность.

Развлеклись — и ладушки.

— Прошу простить за мою вольность, сударыня, — совершенно естественно, без какого-либо юродства или кривляний сказал я. Решив добавить малую толику смущения, я негромко произнёс: — Попробую сослаться на свой дурной возраст и играющие внутри гормоны. Впредь я постараюсь быть сдержаннее.

Хотел я повиниться, чтобы девушке удобнее было общаться сугубо в деловом русле, закончить все дела и вернуться на завод. Но вышло так, что вся её растерянность вмиг превратилась в возмущение.

— Да ты кто такой вообще⁈ — вдруг разом сбросила свою суровую маску девчонка. Она всплеснула руками, отчего перо, оставленное на столе, едва не скатилось на пол. — Это что, розыгрыш какой-то? Аркадий Леонтьевич подослал? Это вы от него⁈ Так и передайте ему, что…

— Я не имею чести быть лично представленным некоему Аркадию Леонтьевичу, — мягко, но веско перебил я ее, глядя прямо в глаза. — Но если этот человек настолько вас смущает и ведет себя таким образом, что вы в каждом встречном ждете от него каверзы, то этого господина я уже заочно не уважаю.

Слова подействовали как заклинание, выбивающее опору под ногами девчонки. Вот как стояла она, так и плюхнулась обратно на свой жесткий учительский стул. Вся ее напускная строгость испарилась окончательно. Теперь девчонка казалась такой растерянной и беззащитной, что стала от этого еще более милой. Мне, взрослому мужчине, запертому в этом нелепом теле, вдруг нестерпимо захотелось подойти, обнять ее. И не только в пошлом, физиологическом смысле — хотя отрицать наличие и таких первобытных порывов было бы глупо, — а, скорее, чтобы защитить. Оградить от тревог.

Я с силой мотнул головой, отгоняя это внезапное наваждение. Нужно держать себя в руках.

— Элеонора Рудольфовна, — произнес я, спокойно наблюдая за ее реакцией, — смею надеяться, что я человек грамотный. Мой батюшка обучал меня на совесть, и я готов к тому, чтобы вы меня нынче же экзаменовали. Но не могли бы вы мне подсказать одну деталь? Ибо я пребываю в некотором смущении: для чего вообще простому рабочему парню нужно это освидетельствование?

— Потому что подмастерьем тебе не быть, если грамоты не знаешь. Нынче такие правила установлены на заводе, — растерянно, но всё-таки возвращаясь к деловому тону, ответила девушка, нервно поправляя манжету платья. — Иначе же школу посещать будешь обязан… Да и как же станешь работать, если не учён? Но чтобы ко мне посылали за освидетельствованием в рабочее время? Странно это.

«Ну да… Словно бы хотели убрать с глаз долой. Но зачем?» — думал я.

Вот только логически мыслить мешала одна симпатичная особа, причем только одним фактом своего присутствия. Меня вновь распирало от желания выдать что-нибудь эдакое. Например, заявить, что я готов просиживать штаны в этой школе хоть каждый день с утра до ночи, если только у меня будет такая очаровательная учительница. Но усилием воли я всё же сдержал очередной порыв. Рано. Только снова напугаю.

— А вы смогли бы написать мне такое освидетельствование, что не только я грамотен, но обладаю знаниями на уровне… скажем так, гимназии? — осведомился я, чуть склонив голову вбок.

— Ну, это ты хватил! — она вдруг искренне улыбнулась. Мол, хорошая шутка, малец.

Улыбка оказалась просто феноменально очаровательной, теплой, мгновенно преобразившей ее лицо. Впрочем, она тут же осеклась и слегка покраснела, осознав, что позволила себе лишнюю вольность.

— Подобное свидетельство тебе даже в самой гимназии так просто не дадут. Не слишком ли много ты о себе возомнил? Стихотворение, признаю, весьма интересное. И я оценила, самой интересно творчество Федора Ивановича Тютчева. Как и то, что написано оно аккуратным почерком и почти без ошибок. Но ты совершенно пропускаешь еры! Это где ж так учили?

— Да, есть такой грешок. С ерами я как-то исторически не дружу, — ответил я, комично состроив сокрушенное выражение лица и картинно разведя руками. — Может и еры с ними?

Она снова улыбнулась. И эта легкая, всё время сдерживаемая улыбка была естественной реакцией именно на меня. Если бы я сейчас был не я, а просто тот долговязый мальчишка, всего лишь бесправный ученик мастерового, то подобную реакцию юной барышни можно было бы расценить весьма однозначно. И, черт возьми, мне этого очень хотелось.

Но я понимал: не все желания сходу воплощаются в жизнь. Между нами пока лежала огромная социальная пропасть. Впрочем… есть и другое хорошее правило. Нет ничего невозможного. Особенно для человека, который планомерно работает над собой и не прогибается под окружающий мир, а упрямо меняет его под себя. Каким бы сословным, косным и несправедливым этот мир ни был.

— Прошу вас, вы вольны меня проверить, — спокойно предложил я, не отводя взгляда. — Любой предмет на ваш выбор. Может быть, математика или физика? Или, если угодно, можете измерить мои знания в области механики.

Девушка замерла, недоверчиво вздернув подбородок. В её карих глазах мелькнул внезапный азарт пополам с раздражением. Она явно решила раз и навсегда поставить нахального выскочку на место, использовав самый тяжелый калибр из своего арсенала.

— Что ж. Диф-фе-рен-циальные уравнения? — по слогам произнесла она.

Элеонора Рудольфовна немного прищурилась, внимательно следя за моим лицом. Казалось, она искренне ожидала, что это сложное, зубодробительное для простолюдина словосочетание прозвучит для меня не просто пустым звуком, а изощренным ругательством. Наверняка ждала, что сейчас фабричный мальчишка растерянно заморгает, стушуется и трусливо пойдет на попятную, признав своё невежество.

Но я даже не моргнул. Только позволил уголкам губ чуть дрогнуть в легкой, уверенной усмешке.

— Безусловно, — ровно ответил я. — Буду рад. Пожалуй, это моя самая любимая тема в математике.

* * *

— Однако ведь это… совершенно, положительно невозможно, — отчаявшись поймать меня хоть на чем-то, чуть ли не кричала Элеонора Рудольфовна.

Признаться, я и сам себя немного ругал — не стоило так увлекаться, но под взором её прекрасных глаз я забылся и ни одной ошибки не допустил. Ну что ж, теперь главное…

— Но теперь-то вы напишете мне бумагу, что я не нуждаюсь в уроках и что всю программу знаю? — спросил я.

Она всё ещё не могла оторвать от меня совершенно ошарашенного взгляда Воспаленный гормонами мозг подростка мог бы подумать, что я ей приглянулся, вот и разглядывает, но адекватность шептала, что причина в ином.

— У нас не хватает учителей, и ученики сами помогают друг другу, а тут…

— Прошу простить, сударыня, но я по иной части. Приходил бы в свободное время и помогал бы, но…

— Вам, Прохор, оплата нужна за такую помощь? — как-то разочарованно сказала девица.

— Только ваша улыбка, сударыня — эта плата куда как ценнее и серебра и золота.

Эля — ну хочется мне так ее называть — решила на чужом горбу, то есть на моем, можно сказать, в рай въехать. А что? Знаю материал, взял бы класс да объяснял. Но деньги… Да ладно, что деньги, но как тут станешь работать, когда педагогика — не мое. Нет, меня к детям пускать нельзя, ибо терпения не хватит на дурость.

— Тогда жду вас, в свободное время, Прохор, — сказала девушка.

Я порывался сказать одно, потом второе… и до третьего порыва дело дошло. Но сдерживался. Пригласить на танцы? Какие? Допустим, таковые и будут в рабочем районе, но… она же похоже, что дворянка. И…

— Вы же дочь Рудольфа Карловича? — спросил я.

— Я? А как вы догадались? — она рассмеялась. — Ах, да! Отчество. Ну и ваша сообразительность. Вы точно не разыгрываете меня, не от Аркадия?

— Нет. И вы можете в этом убедиться. Достаточно ведь спросить у батюшки вашего, кто я таков…

— Да, вы правы. Вот, примите освидетельствование. Однако выслушайте меня: вам учиться нужно… светлая голова, курс гимназии смогли бы освоить, — сказала она, передавая сложенный вдвое лист.

— Честь имею, сударыня! — сказал я, щелкнул каблуками и…

Да-а, уж как щелкнул — так что подошва на отцовских сапогах почти отвалилась, и стали видны мои пятки. Неловко… э-эх, а ещё образованный!…

Однако, держа в руках этот новенький листок с подписью, я отчего-то вовсе не был рад. Будто тяжёлой цепью на запястье легла мысль о том, что Элеоноре Рудольфовне я, конечно, предъявил свою светлую голову — вот только учеником ей теперь я уж верно не стану.

* * *

Уходить со школы не хотелось. И более того, учителка растерялась и не знала, что со мной таким вот делать. Но… если я хотел бы поймать на себе такие взгляды, каким одарял Элеонору, то должен стремится к большему и на заводе.

И вот прихожу в цех, а тут…

— Где моя «Горгулья»? — мой голос лязгнул металлом, прорезавшись сквозь привычный гул цеха. — Где мать его, моя Горгулья?