Глава 18

Калуга

9 мая 1887 года

— Где моя «Гаргулья»? — мой голос лязгнул металлом, перебив привычный гул цеха.

Я в упор уставился на Матвея. Мастеровой, стоявший у соседнего верстака, сперва опешил от того, каким ледяным, совершенно не подходящим для подростка тоном я это произнес. Он нервно сглотнул и вытер промасленной ветошью руки, избегая моего взгляда.

— Так… Эраст Никитич приходил, — наконец, пробормотал он, кивая в сторону пустующего пятна на бетонном полу. — Да велел забрать. Сказал, в утиль ее. И то, рухлядь же.

— Не ты ли мне эту рухлядь велел чистить, а я сделал и запустил… Так где «Гаргулья»? — закипал я.

Злость внутри вспыхнула, как брошенная в раскаленную топку промасленная пакля, и тут же закипела, обжигая грудь. Да, моя «Горгулья» — этот старый, списанный агрегат — вряд ли могла бы считаться венцом инженерной мысли даже по здешним меркам. Но я вложил в нее душу! Я реанимировал этот кусок мертвого чугуна, и теперь он был моим.

Резко развернувшись, я зашагал к выходу. Левый сапог предательски подломился — почти оторванная подошва снова дала о себе знать, мерзко шаркнув по грязному бетону, но я даже не сбавил шага. Пора было разбираться с этим свиноподобным хитрованом Эрастом.

Дойти, правда, не успел. В дверях проходной меня буквально грудью встретил инспектор цеха.

— Что? Да что ты позволяешь? Вышвырну вон! — взбесился инспектор.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом. И обороты мне немного нужно бы сбросить.

— Ты? Почему не на рабочем месте? Да и вообще… Почему? — Рудольф Карлович Циммерман преградил мне путь, решительно расставив ноги и руки.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом.

— Прошу великодушно простить, Рудольф Карлович, — процедил я сквозь зубы, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Но я бы хотел разобраться, куда исчез станок, на котором я аккурат сегодня собирался работать.

Инспектор побагровел.

— Это на чем же ты, оборванец, работать собирался? — его голос сорвался на визг, перекрывая шум трансмиссионных ремней. — Где это видано, чтобы у сопливых подмастерьев тут свои личные станки заводились⁈

Его презрительный тон хлестнул меня, как пощечина. И тут меня понесло.

— Его ведь собирались отдать на списание! Выкинуть на свалку! — чеканя каждое слово, наступал я на оторопевшего начальника. — Я своими руками вычищал из него ржавчину и стружку почти всю смену. Это я заставил работать то, что вы считали ломом! А теперь его забирают и увозят? У завода что, так много лишних денег, чтобы разбрасываться рабочим оборудованием? Или, может… Может ли такое быть, Рудольф Карлович, что кто-то решил под шумок продать его налево⁈ И не вам ли подобное должно быть известно в первую голову?

Циммерман отшатнулся. От нт негодования и внезапного испуга у него даже затряслись странно запунцовевшие щеки.

— Да ты… Да как ты смеешь со мной в этаком тоне разговаривать⁈ — взвизгнул он, явно потеряв почву под ногами.

— Прошу простить, — не снижая напора, бросил я, — но эта вопиющая бесхозяйственность в цеху…

— Это кто здесь голос подаёт! — взревел Циммерман, яростно размахивая руками так, что его кулак едва не заехал мне по лицу. — Откуда ты слова-то такие берешь — «вопиющая»⁈ И что ты вообще натворил в гимназии⁈ Дочь моя сей же час приходила, всё допытывалась, что за странный тип у нас тут в учениках трется! Да как оказался, да кто таков…

Стоп…

Я мысленно дал себе звонкую оплеуху. Вот ведь, потерял бдительность. Заигрался. Там, в светлом классе, рядом с этой девушкой, я перестал изображать глупого, везучего деревенщину, который просто «по нелепому стечению обстоятельств» умеет обращаться с инструментом. Но эти деятели пока не могут сложить два и два, не хватит им разумения и фантазии понять, откуда у зачуханного пацана навыки взрослого матерого инженера.

Но, с другой стороны… может, оно и к лучшему? Меньше будут думать — целее буду. Я ведь абсолютно другой человек. И если буду вечно прикидываться забитым и гонимым учеником, то натурально сойду с ума. Мое настоящее сознание, мой прошлый опыт — всё это неудержимо прет наружу. Терять самого себя ради дешевой маскировки я не готов. Вечно искать слова попроще, вечно гнуть спину и «вид иметь лихой и придурковатый»…

Сделав глубокий вдох, я кардинально сменил тон. Юношеская истерика ушла, уступив место холодному, расчетливому спокойствию.

— Господин Циммерман, — медленно, глядя ему прямо в глаза, произнес я. — Конечно, это не мое дело, сопливого ученика. Но разве не очевидно, что у нас на заводе творится что-то неладное? Давеча целая куча дорогих заготовок была сброшена в брак. Хотя каждый, слышите, каждый мало-мальски толковый мастеровой прекрасно понял бы, как этого брака избежать и что именно нужно сделать, чтобы довести партию до ума. Но ведь их списали. Да может ли быть, чтоб такое происходило без особого намерения?

Рудольф Карлович осекся на полуслове. Руки безвольно опустились, а лицо едва ли не в один миг потеряло гневную краску. Он нервно оглянулся по сторонам, проверяя, не греет ли кто из рабочих рядом с нами уши.

Затем его тяжелая потная рука легла мне на плечо. Он резко дернул меня на себя, увлекая в занорок за массивными ящиками.

— Ты… ты что-то знаешь? — выдохнул он.

Его тон изменился до неузнаваемости. В нем всё еще звучала начальственная требовательность, но теперь к ней явственно примешивался страх и — неожиданно — некое уважение к тому, кто владеет опасной информацией.

Я криво усмехнулся и брезгливо стряхнул его руку со своего плеча.

— Сдается мне, Рудольф Карлович, что здесь всё предельно очевидно. И вы сами всё прекрасно знаете без моих подсказок. Так что я очень попрошу вас не настаивать на том, чтобы я вслух проговаривал вещи, за которые на этом заводе могут ведь и голову проломить.

Немая сцена.

Циммерманн уставился на меня так, словно я внезапно заговорил на латыни или забился в припадке, одержимый бесом. Он рассматривал мое лицо, щурясь сквозь табачный дым, словно пытался просканировать мой мозг и найти там скрытый механизм.

— Где ты слов-то таких понабрался, мыслей? — хрипло спросил он, и тон его разительно переменился. Гнев ушел, уступив место подозрительности. — Откуда уверенность такая у мальчишки?

Он понимает. Всё он прекрасно понимает, но до одури боится. Глядя в его бегающие глаза, я окончательно утвердился в мысли: Рудольф Карлович тут, как это ни странно, ни при чем. Он не в доле и не является тем самым промышленным шпионом и вором, в отличие от свиноподобного Эраста Никитича.

А говорить мне не даёт инспектор просто потому, что он — трусоватый человек, маленький винтик в механизме, боящийся за свое кресло.

— Мой покойный отец, коего вы, я полагаю, знаете хорошо, тщательным образом скрывал свое истинное образование и то, что очень много читал, — не моргнув глазом, ровным голосом соврал я. Скорбная маска легла на лицо сама собой. — Вот эта тяга ко всему неизвестному, к книгам и к механике — она привита мне с детства. И я, Рудольф Карлович, могу многое вам рассказать, если слушать будете.

— Я вот послушал тебя… Нынче хоть бы и вовсе забыть о разговоре.

Циммерманн, очевидно, хоть и немец, прежде всегда жил согласно старой русской поговорке: меньше знаешь, крепче спишь. И теперь его больше беспокоило то, что никакой поговоркой уж не прикроешься, чем какой-то чумазый подросток, что знает арифметику и изъясняется красивыми, взрослыми фразами. Допустим, это удивительно, но не так чтоб любопытно. И если начальству нужно будет найти оправдание подобному феномену, они его найдут, сославшись на «грамотного батюшку».

Впрочем, ничего им оправдывать не надо. Да и вряд ли я стал настолько интересен Циммерманну, чтобы он начал копать. Да и к чему ему интересоваться? Вдруг, восхитившись моими талантами, поставит меня мастеровым? Смешно. На заводе правит бал Его Величество Штатное Расписание. Не может быть больше мастеровых, чем заложено в смете. То же самое касается и подмастерьев. Хотя, по моим личным, очень внимательным наблюдениям, конкретно в нашем цеху как минимум двух подмастерьев не хватает.

Снова чьи-то мертвые души, чья-то зарплата, оседающая в нужных карманах.

— Я сам разберусь со станком. И с Эрастом тоже, — наконец, выдавил из себя инспектор, отпуская мой рукав. — А ты отправляйся-ка обратно в цех и найди себе занятие — день-то рабочий отнюдь не кончен. Паровоз сам себя не соберет. Что там нынче все делают? Вот и ты… делай.

Я еще секунду постоял, тяжело и гневно сопя, как тот самый упомянутый паровоз, но, вдумавшись, решил сдать назад. Ладно. Действительно, пусть начальство само грызется между собой. Если у Карловича хватит аппаратного веса и смелости прижать к ногтю этого борова Эраста, то мне, даже и выгоднее остаться в тени и не влезать в открытый конфликт.

По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю хоть что-нибудь конкретное о гибели своего отца. Но это — месть совершенно другого порядка, холодная и расчетливая. И она лишь косвенно пересекается с мелкими заводскими кражами.

Развернувшись, я зашагал обратно в цех, навстречу грохоту металла.

Едва я подошел к рабочему месту, как ко мне тут же двинулся Матвей. Если поначалу он оторопел от моих окриков и на вопросы отвечал, то теперь весь его вид буквально кричал о намерении унизить в отместку, указать мне на мое ничтожное место и приказать чистить какую-нибудь самую грязную канаву. Но я остановился и посмотрел на него.

С такой тяжелой, взрослой, ледяной ненавистью, что он сбился с шага. Хотелось для полноты картины сочно, с оттягом сплюнуть прямо ему под ноги, на замасленный бетонный пол. Но и одного этого недетского взгляда хватило с головой. Матвей Ильич вдруг отвел глаза, кашлянул в кулак и сделал вид, что просто проходил мимо по своим неотложным делам.

Отыграться он решил на слабом.

— А ну, охламон, вставай живо! — рявкнул он на моего напарника, вечно забитого Ульяна. — Давай, ремни накладывай на станок, скотина этакая!

Голос Матвея сорвался на грозный крик. Явно это было сказано настолько громко и эмоционально не только для бедолаги Ульяна, но и специально для моих ушей — да чтоб весь цех, а не только лишь ученики, слышал, кто здесь всё-таки власть.

Я даже не шелохнулся. Встал у верстака, скрестив руки на груди. Учитывая крайне скудный набор навыков и дрожащие руки Ульяна, запустить станок для него было бы сродни подвигу.

В тяжелой задумчивости я поднял голову. Под высоченным потолком цеха уже гудел, вибрировал и бешено крутился главный вал парового привода, от которого к станкам тянулись десятки тяжелых кожаных ремней.

Стояла бы сейчас здесь моя спасенная Гаргулья, я бы сам, играючи, накинул на нее ремешки, аккуратно подключил к потолочному приводу, настроил шпиндель и с удовольствием стал бы работать. У меня в голове роились десятки идей: как усовершенствовать подачу суппорта, как изменить угол заточки резцов для этого дрянного металла…

Но теперь, глядя на пустое место, где еще час назад стоял мой станок, я чувствовал лишь глухую пустоту. Желание воплощать свои инженерные задумки в жизнь в таком змеином гнезде пропало напрочь.

Ведь если я что и придумаю, они же из чистой вредности и позёрства испортят. И…

Визг металла на соседних рядах перекрыл робкий голос над моим ухом:

— Прохор… — Ульян переминался с ноги на ногу, с ужасом поглядывая на тяжелый кожаный ремень, свисающий сверху. — А ты… ты не поможешь ли мне ремни на шкив натянуть? Боязно одному, пальцы, гляди, отхватит…

Голос Ульяна звучал просяще, заискивающе. Парень явно искал во мне не просто случайного напарника, а старшего товарища, защиту в этом суровом фабричном мире. И от этого испуганного, дрожащего тона моя собственная кипящая злость вдруг резко пошла на убыль. Я выдохнул, чувствуя, как внутренний градус ярости остывает.

— Пошли, помогу, — коротко буркнул я.

Мы подошли к токарному станку. Пока, напрягая все мышцы спины, я возился с непокорным, толстым кожаным ремнем привода, пытаясь натянуть его на тяжелый шкив и при этом не лишиться пальцев, то нашёл и момент поинтересоваться:

— Я не понял. Всё это время, пока я торчал на отработках в гимназии, вы тут вообще ничего не сделали? Даже станки не соизволили запустить?

Ульян виновато шмыгнул носом, обеими руками помогая мне удерживать жесткую кожу ремня.

— Да пока эта проверка по цехам шла… потом, сам видел, всем цехом твой станок с места рвали да на списание выносили. Какую тут работу заведёшь? Суета сплошная. Ещё, правда, успели на паровоз кулису поднять и установить… — он, отпустив одну руку, принялся загибать испачканные мазутом пальцы, перечисляя «подвиги», на которые ушла вся эта уйма времени — не менее двух с половиной часов моего отсутствия.

М-да. Я мысленно застонал, накидывая ремень на маховик. Производительность труда на этом заводе не то что хромает на обе ноги, она уже давно безногая и с трудом ползает по грязному бетону.

— Что хоть делать мы сегодня должны? План какой? — спросил я, отряхивая ладони.

— Так для всех мастеровых сегодня задание одно выдали… — Ульян замялся, мучительно морща лоб. — Этот… шпиндель… водонапорный, что ли… клапан… Да бес его знает! Матвей Ильич придет, скажет и на пальцах покажет.

По его густо покрасневшему лицу было видно: парню отчаянно стыдно за то, что он даже название детали запомнить не в состоянии. Я мысленно вздохнул. А как ты ее точить собрался, горе луковое, если даже не знаешь, что именно режешь? А уж не говоря о том, чтобы представлять, куда оно пойдёт и зачем.

— Шпиндель клапана водомерной колонки? — прищурившись, уточнил я.

— Во-во! Точно! — просиял Ульян и тут же удивленно хлопнул белесыми ресницами: — А ты-то откуда знаешь? Ведь не было тут тебя.

Я лишь усмехнулся про себя, ничего не ответив. Признаться, когда этот пугливый пацан перестал зарываться по поводу и без и начал вести себя по-человечески, я как-то незаметно для себя стал воспринимать его как своего личного подмастерья. Вроде бы, не безнадежный парень. Да, великого инженера или начальника цеха из него сроду не выйдет, но если руки поставить на место и вбить в голову базу — получится крепкий, надежный мастеровой, который будет честно гнать стружку на своем месте.

Но деталь… Деталь и впрямь архиважная для парового котла. Ошибешься в допусках — котел останется без воды, а насухую рванет так, что весь цех кровью умоется. Только я категорически не понимал местной производственной логики: зачем поручать такую сложную, ювелирную деталь сразу всем подряд? Видимо, местное руководство исповедовало дикий принцип естественного отбора: пусть все точат, и да, запорют гору дорогого металла, но авось у кого-то одного случайно и получится попасть в нужный размер. А из готового уж выберем получше или хоть наименее кривое.

Эта нелепая ситуация вдруг пробудила во мне инженерный азарт. Нужно сделать так, чтобы лучшей, идеальной деталью оказалась именно моя.

Да, мой юный возраст и дурная репутация прежнего владельца этого тела — «реципиента» — сильно мешали мне полноценно влиться в суровый мужской коллектив. Но я сам не привык к тому, чтобы меня шпыняли и держали за пустое место. Пусть по штату я сейчас никто, пусть мне не светит должность мастерового. Но я выполню эту работу так чисто и грамотно, что ни один местный «мастер» и рядом не встанет. А там можно будет подумать и о дальнейшем карьерном развитии.

Так что всё. Нужно предельно сконцентрироваться, отморозить все лишние эмоции, отсечь левые мысли и начинать работать с металлом.

— Ну что, охламоны, прохлаждаетесь? — раздался за спиной скрипучий голос.

К нам вразвалочку подошел Матвей Ильич. Лицо у старого мастерового было на редкость самодовольное, почти счастливое. Видимо, пока выносили мой станок, он уже успел где-то приложиться к фляжке.

Я медленно повернулся к нему, опершись бедром о станину.

— Дед Матвей, а может, начнем с уважения? — ровным, тихим, но пугающе тяжелым для подростка тоном произнес я. — Мы тут всё-таки ученики, работаем, чего сразу «охламоны»? Вот давай так договоримся: если мы сегодня сложную деталь не запорем и сделаем всё по чести, то тогда мы полноправные ученики. Без обидных кличек. А я готов быть у тебя на подхвате. Всю грязную работу возьму. Главным образом потому…

Я сделал ледяную паузу и уставился ему прямо в мутные глаза.

— … Что с твоим-то севшим зрением ты этот шпиндель водомерный в жизни сам не выточишь. В допуски не попадешь, да и сам это знаешь.

Повисла мертвая тишина. Ульян рядом со мной даже дышать перестал от такого неслыханного нахальства. Шум цеха словно отдалился.

Дед Матвей как-то разом сдулся. Плечи его поникли, он осунулся, постарев еще лет на десять. Лицо его сначала погрустнело, потом побледнело от вспыхнувшей ярости, но злость быстро потухла, оставив лишь горькую, уязвленную тоску.

Я ударил в самое больное, незащищенное место. Он что, всерьез думал, что никто вокруг не замечает, насколько он нынче подслеповат? Что никто не видит, как он щурится, пытаясь разглядеть риски на чертежах? А в токарном деле зрение — это жизнь и кусок хлеба. Почему он очки себе не купит? Из упрямой гордости? Или в этом времени это настолько неподъемно дорого для простого работяги?

С этим я пока не разобрался, но уж походя оскорблять себя точно больше не позволю, здоровому или больному.

Старик тяжело сглотнул, желваки на его впалых щеках нервно дернулись.

— Чего уж там… делай, что нужно, — глухо, с надрывом произнес он, отводя взгляд от моего лица. — Раз уж такой глазастый да шибко уверенный в себе выискался. Только уговор: если не сделаешь или металл запорешь — так до конца месяца только лишь соплёй тебя звать и буду. И дневного заработка на сегодня ты лишишься как есть. По рукам?

— А базовых денег-то ты меня уже не лишишь, дед, — спокойно, со знанием дела парировал я. — Разве что той премии, что положена ученикам сверх оклада за особо добрую работу. Я прекрасно знаю устав: мои законные восемь рублей в месяц мне вынь да положь. Но полтину сверху я бы тебе, конечно, не отдал. Самому нужна каждая копейка. Мне, вообще-то, семью кормить надо.

Матвей ничего не ответил. Он лишь с какой-то тоскливой, бессильной завистью посмотрел вглубь пролета, туда, где уже вовсю гудели два соседних станка. Там мастеровые споро зажали тяжелые болванки в тиски и начали пускать первую, блестящую в тусклом свете стружку. Старик махнул своей мозолистой рукой, всем своим сгорбленным видом показывая: куда уж нам за ними угнаться.

Затем он бросил на замершего Ульяна такой тяжелый, презрительный взгляд, в котором читалась вся боль старого мастера: мол, за какие грехи достались мне на старости лет эти сопливые ученики, которые хвостовик резца от рашпиля не отличат?

Я проигнорировал его пантомиму и повернулся к напарнику.

— Задачу понял, Ульян?

— Как тут не понять… — парень нервно сглотнул, косясь на вращающийся шпиндель. — Да только… получится ли у нас? Боязно.

— А вот если стоять да сомневаться, да при этом в носу ковыряться, так уж верно ничего путного не выйдет, — отрезал я. — Всё, хорош дрожать. Пошли в кладовую брать свои заготовки. Будем делать лучший в цеху шпиндель клапана водомерной колонки.

— Так уж и лучший? — усмехнулся он.

— А худший ты и без меня сделаешь, — ответил я.