Глава 19

Калуга. Главная паровозная мастерская.

9 мая 1887 года

Я усмехнулся и ободряюще похлопал Ульяна по тощему плечу, вырывая его из нервного ступора. Работать надо бодро. Хотя, признаться честно, глубоко внутри я сам до конца не был уверен, что сходу выдам идеальный результат на этом убитом оборудовании. Но память рук никуда не делась.

Когда-то, в своей прошлой, взрослой жизни, я сутками стоял у современных станков с ЧПУ, и мне приходилось изготавливать детали куда более сложной геометрии. И принципы обработки металла не так чтобы кардинально изменились. Инструментарий — да, но не сама суть. Так что отставить сомнения, справимся. Мы с металлом всегда находили общий язык.

И только-только мы принесли тяжелые, пахнущие маслом стальные болванки к нашему верстаку, как воздух цеха разорвал истеричный вопль:

— Ты что наделал⁈

С таким диким криком в пролет ворвался Эраст Никитич.

Если бы он рявкнул только один раз на входе в цех, то плотный, вибрирующий гул работающих станков, визг резцов и хлопки приводных ремней не дали бы мне расслышать ни слова — и это было бы весьма неплохо. Но толстый смотритель не унимался. Он повторял одно и то же, тяжело топая коваными сапогами по бетону и стремительно приближаясь к нашему ряду. Он был в таком бешенстве, что даже не замечал, как другие мастеровые и их перепуганные подмастерья инстинктивно вытягиваются по струнке при его приближении.

— Ты что там наплел Рудольфу Карловичу⁈ — брызжа слюной, словно ядовитая змея, прошипел свин, оказавшись совсем рядом.

Я даже не повернул головы. Только демонстративно продолжал делать свою работу — замерял штангенциркулем параметры болванки, чем, несомненно, довел смотрителя цеха до точки кипения. Такого пренебрежения от «сопляка» он вынести не мог.

— Я к тебе обращаюсь, щенок! — проревел он.

Его тяжелая, потная лапа легла мне на плечо, пальцы больно впились в ключицу. Он с силой рванул меня на себя, разворачивая.

Это была его главная ошибка. Мое тело среагировало на агрессию раньше, чем мозг успел отдать приказ. Я крутнулся на каблуках своих старых, разъезжающихся сапог и, используя его же инерцию, шагнул вплотную к нему.

В моей правой руке был зажат небольшой, но очень качественный трехгранный напильник. Одно неуловимое движение — и острие инструмента уперлось точно в тугую ткань жилетки на его выпирающем пузе. Я чуть подался вперед, поднажав ровно настолько, чтобы Эраст через слои сукна и хлопка отчетливо почувствовал: одно мое резкое движение, и этот напильник с легкостью вспорет ему брюхо, выпустив кишки прямо на грязный пол цеха.

Он попал как кур в ощип.

— Т-ты… — смотритель поперхнулся собственным криком.

Его багряное лицо мгновенно потеряло краску, став пепельно-серым.

Он испуганно посмотрел на напильник, после чуть ли не на все триста шестьдесят градусов закрутил головой, ища поддержки у рабочих, но мы стояли так близко, что никто из-за станков не видел, что у нас там. И потом, может, это он меня схватил?

Как явно делал не единожды.

— Я. Это я, Эраст Никитич, — ласковым, почти интимным шепотом произнес я, глядя снизу вверх в его вытаращенные от ужаса глаза. — А вот ты помолчи. И не ори на меня. А лучше улыбайся. На нас смотрят люди, господин смотритель. Не теряй окончательно свое лицо перед подчиненными.

Я говорил это мягко, размеренно, словно давал старому другу ценный житейский совет по засолке салаки.

Эраст сглотнул. Капля мутного пота прокатилась по его мясистому подбородку и упала на засаленный воротник.

— Так что… что ты наговорил Карловичу? — немного собравшись с мыслями, сдавленно, одними губами прохрипел он, стараясь не дышать животом.

— Да сущую ерунду, — я позволил себе легкую, совершенно издевательскую полуулыбку. И чуть-чуть провернул напильник, давая пузану почувствовать грани. — Я просто искренне пожаловался инспектору, что мой станок — мою «Гаргулью», которая, между прочим, была исправна и могла бы отлично работать на благо завода — кто-то куда-то уволок. А кто именно — я, представляете, даже ума не приложу! А вот зачем? Понятно. Мало платят на заводе, чтобы прокормить свои телеса, нужно еще продавать имущество заводское?

Я сделал театральную паузу, наблюдая, как дергается жилка на его толстой шее.

— Так оно и вышло, совершенно естественным образом, что, обнаружив пустое место вон там, я высказал Рудольфу Карловичу наивное предположение, — продолжил я всё тем же ледяным шепотом, — что такой станок, видимо, можно очень выгодно продать налево. Раз его не выкинули на свалку, а унесли прямо в руки покупателю. Или даже сразу нескольким покупателям… Ибо вчетвером такую чугунную махину со двора просто так, незаметно, не утащишь. Верно я мыслю, Эраст Никитич?

Эраст судорожно, с громким хлюпаньем сглотнул вязкую слюну. Кадык на его толстой шее дернулся.

Выдержав паузу и насладившись его животным страхом, я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил нажим. А затем и вовсе опустил руку, плавно положив трехгранный напильник на замасленную чугунную станину верстака. Металл легонько звякнул.

Рисковать сверх меры не стоило. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь заводская ищейка обвинила меня в покушении на жизнь начальства. Пускай этот инструмент лежит там, где ему и положено. Если что — я буду уходить в глухой отказ. Я всё рассчитал верно: этот свиноподобный смотритель из-за своих габаритов собственной же широкой спиной наглухо загораживал нас от остального цеха. Никто не мог видеть ни моего жесткого хвата, ни напильника, уткнутого ему в сальное пузо.

А вот теперь, когда к нашему станку, вытирая руки ветошью, уже направлялся с нахмуренными бровями дед Матвей, нужно было держать себя ровно. Да и другие мастеровые на соседних рядах явно навострили уши. Рев станков словно бы стал вдвое тише — работяги, видно, буквально сбавили обороты, с жадным любопытством ожидая скандала. Сейчас демонстрировать агрессию было нельзя.

— Пошли со мной. Поговорим! Нечего иным уши греть, — хрипло, возвращая себе командирский тон, потребовал Эраст Никитич и резко дернул головой в сторону тяжелых выкатных ворот цеха.

— Как будет угодно вам, господин смотритель, — будто лейтенантом на плацу, с подчеркнутым, даже карикатурной готовностью подчиняться ответил я.

И подбородок Эраста тут же высокомерно взметнулся вверх. Осанка выровнялась, грудь надулась колесом. Выказанное даже и в насмешку, подобострастие подстегнуло его эго. Он снова нацепил на себя маску мужественного, сурового и облеченного властью человека. Умеет он казаться хозяином жизни, ничего не скажешь. Жаль только, что быть им на деле не умеет.

Мы вышли из пропахшего гарью помещения во внутренний двор завода. Шагнули чуть в сторону от лязгающих ворот, в глухую тень кирпичной стены. Эраст нервно оглянулся, проверяя, не увязался ли кто за нами из любопытных работяг, и только убедившись в отсутствии лишних ушей, снова шагнул ко мне вплотную.

— Я сейчас околоточному надзирателю доложу, как ты мне угрожал этим своим… железом! — зашипел он, брызгая слюной.

— Это называется «напильник», господин начальствующий, — с милой улыбкой, откровенно ерничая, поправил я его. — Инструмент такой. Для обработки металла. В цеху вещь незаменимая. Вам ли не знать, господин смотритель цеха.

— Так вот! — лицо смотрителя пошло красными пятнами от ярости. — Заберут тебя сегодня же в участок, закуют в колодки да побреют в каторжники! Пойдешь по этапу лес валить! Что, щенок, думаешь, не будет того⁈ Думаешь, я шучу⁈

Он тяжело дышал, пытаясь задавить меня авторитетом. Этот недалекий боров до конца еще не понял, с кем связался, и не осознал, что на дешевой мякине пустых угроз меня не проведешь.

Наверное, будь на моем месте прежний забитый подросток Прошка — он бы уже в обморок упал. Детей да недорослей всегда легко пугать околоточными, полицией, тюрьмой и каторгой. Впрочем, прежний Прошка никогда в жизни и не осмелился бы приставить заточенную сталь к животу начальника.

— Хорошо, я вас, господин хороший, очень внимательно услышал, — вздохнул я, прислонившись спиной к прохладному кирпичу. — Еще какие-нибудь страшные сказки на ночь будут? Или мы закончили?

Я решил до конца гнуть свою линию. Как минимум здесь, пока мы наедине. Пускай он потом бежит к инспектору Циммерманну или в полицию и рассказывает, что на него напал ученик. Я просто закачу глаза, пущу слезу, сострою невинное ангельское лицо и скажу: «Да как я мог⁈ Я же ребенок, а он — огромный да важный господин смотритель! Ему, наверное, привиделось с перепою! От таких ваших вопросов я, сиротка, расплачусь сейчас». И Эраст, попытавшись меня посадить, лишь выставит себя на посмешище, унизит самого себя перед всем заводом.

Но он пока что никуда не бежал. Господин смотритель просто-напросто завис. Моя абсолютно спокойная, даже наглая в своей праведности реакция ломала все его шаблоны. Но всё-таки он не сдался. По его бегающим глазкам было видно: боров лихорадочно ищет другие пути, пытается нащупать новые рычаги давления на меня.

— А с тобой что, околоточный наш не разговаривал разве? — вдруг прищурился он, сменив тактику. — Вчера? Или сегодня утром? Он тебе ничего не говорил о том, чтобы ты слушал меня беспрекословно? Чтобы покорным был и исполнял всё, о чем я ни потребую⁈

Ах, вот оно что. Значит, коррупционная связка с местной полицией у него работает.

— Ой! Ой-ой! Говорил, — я хлопнул себя ладонью по лбу, изображая крайнюю степень глупости. — Конечно, говорил! Как же это я запамятовал! Голова моя совсем дырявая, опилками забита. Вы уж не серчайте, Эраст Никитич! Сказывайте скорее, что сделать надо, — вмиг всё исполню в лучшем виде!

Я преданно заглянул ему в глаза, стараясь только пока не рассмеяться.

Эраст Никитич отступил на полшага. Он смерил меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом. Гнев ушел, сменившись холодной подозрительностью. Он криво, недобро ухмыльнулся, оголив желтые зубы.

— Что-то ты сильно темнишь, Прошка, — медленно, процедил он. — Ох, темнишь. Как-то веры у меня особой нет на тебя… нынешнего. Совсем другой ты стал. Будто подменили. То ли бес в тебя вселился… И жена говорит, что ты словно бы взрослый.

— Жене доверять нужно, Эраст Никитич. Она у вас и умница, и красавица… Первая на весь город, — ерничал я.

Эраста же аж скрутило. Оно понятно, что пленен он не красотой жены, а, скорее, как на войне — взят в плен более буквально. И никакие конвенции не сдерживают Адольфовну.

Вот только мне обороты нужно сбавлять.

— Но я помню о том, что семья у меня есть… — я опустил глаза и позволил своему голосу слегка дрогнуть, изображая покорность. — Матушка и сестрица младшая. И господин околоточный надзиратель ясно дал мне понять: с ними может случиться нечто весьма худое, если я не буду вас слушаться. Прошу прощения… вас, господин начальствующий.

Это прозвучало удивительно искренне. Настолько правдоподобно, что я сам на мгновение опешил.

В груди внезапно и больно кольнуло. Я вдруг осознал, что действительно очень сильно, до одури беспокоюсь за эту изможденную женщину и совсем юную девицу. Наверное, даже больше, чем за самого себя. Откуда во мне, взрослом, циничном инженере из другого времени, взялись эти совершенно нелогичные, нерациональные, обжигающие эмоции по отношению к людям, которых я, по сути, едва знаю?

Но холодная логика тут же взяла верх. Это ведь пока были только слова. Обычный шантаж — раз при должности, фуражку носишь, так, выходит, можешь и припугнуть. Ни матери моей, ни сестре впрямую никто не угрожал — весь накат шёл в мою сторону. Они просто пробуют, прощупывают, жмут на кнопки.

Но прямо здесь и сейчас, стоя в глухой тени заводского двора, я хотел добить эту ситуацию. Я ведь могу заставить Эраста раскрыть карты. Понять, какова его конечная цель, чтобы потом изобличить эту тварь. Я был абсолютно уверен: у высшего руководства Главных паровозных мастерских найдутся и силы, и действительно стальные рычаги воздействия, чтобы навести порядок. Особенно если дело касается по-настоящему серьезных денег: например, воровства в промышленных масштабах или, того хуже, срыва какого-то особо важного государственного заказа. За такое по головке не погладят.

Так что мне нужно было хорошенько, хладнокровно подумать: как грамотно подать информацию наверх? Без стопроцентных доказательств, без полной и ясной картины происходящего соваться к большим начальникам — чистое самоубийство. Они таких выскочек терпеть не могут. Да и я не граф какой-нибудь, не дворянин, перед которым услужливо распахнутся дубовые двери кабинетов. Я — чумазый мальчишка, расходный материал, будто гвоздик, щепка или лучинка. Значит, мне нужны факты.

Свиноподобное же существо напротив меня тяжело дышало, изучая меня через узкие, заплывшие жиром прорези глаз. Нет, ну они с супругой, конечно, великолепная пара! Правда, мадам была раза в полтора шире и монументальнее своего муженька, но всё ж таки удивительно — как подобраны! Искусная карикатура, даже талантливая.

Но сейчас мне было совершенно не до смеха.

Воздух между нами стал плотным, вязким. Я кожей чувствовал: вот сейчас должно произойти нечто необратимое. Прямо теперь же из пасти этого борова прозвучит то, что окончательно затянет меня в водоворот чужих криминальных схем.

И я был готов в это ввязаться. Я жаждал докопаться до истины. Давай, говори!

Слова ещё не прозвучали, но, выжидая неизбежной реплики, я почувствовал — дзынь, словно что-то прозвенело у виска. Нет, не у виска, внутри — это в моей голове словно вспыхнула и тут же погасла искра. Словно, приняв это решение, я истратил последние остатки чужих эмоций и энергии, что еще теплились в размытом сознании прежнего Прошки. Я физически ощутил, словно отдаю ему последнюю дань. Мой молчаливый договор с призраком. Я должен был отблагодарить его за шанс на вторую жизнь, за молодое тело (хотя он, паршивец, мог бы содержать его и в куда более презентабельном состоянии, а не давать каждому встречному пересчитывать себе то зубы, то ребра).

Я услышал, что звучало в этом звоне истинной нотой. Найти правду о гибели его отца — вот его самое сокровенное желание. И я его исполню.

Эраст Никитич же, наконец, изготовился говорить и подался вперед. От него разило кислым потом, застарелым луком и дешевым табаком.

— Ты должен вывести из строя главные паровые машины, — тяжело роняя слова, выдохнул он. — Те самые, что дают привод на станки всего цеха. И сделать это нужно так, чтобы никто не смог их быстро починить.

Вот оно. Прозвучало.

— Как? — спросил я. — Как я это сделаю?

— Думай! — сказал тот, разведя руками.

— Я же ученик неразумный. Мне, уважаемый начальник, нужно сказать, что да как делать, я же…

— А я вот к полицейскому пойду и скажу… ты делать будешь, что должно?

— Да, — сказал я.

И ведь не солгал. Буду делать то, что должно. Но такие действия не понравятся Эрасту.

— Все, иди! Сроку два дня тебе, — сказал Эраст.

И тут же повеселел. Нашел исполнителя грязных дел своих? Ну посмотрим еще.

Он действительно такой вот… недалекий? Как так быстро поверить в то, что я вдруг изменил свое мнение. Тут угрожал, да еще и напильником, а вот… согласен, мол, дяденька, только шоколадом меня не корми. Вот бы шоколадку дал, изверг, чтобы я прям прочувствовал Боль.

Впрочем, стереотипы ведь крайне сложно сломать. Да и признаться себе в том, что его уделал такой, вроде бы как салага, как я? Ну и недалекий Эраст, запуганный, потерянный. Так что он — мог.

Я не сразу вернулся в цех. Нужно было унять эмоции. Все же они у меня бурлили не по-детски, пусть в почти что детском теле я и существовал.

— Ну, давай за работу! — сказал я своему напарнику, когда бодро, да еще и с улыбкой, вернулся к рабочему столу. — Бери болванку, зажимай ее в кулачки токарного патрона. Ага, вот так. А теперь свободный конец центруй и жестко подпирай пинолью задней бабки. Переводи пусковой рычаг.

Ремень привода стал натягиваться, шкив — раскручиваться, а заготовка превратилась в размытый вращающийся силуэт.

Я сам подвел суппорт.

— Видишь? В резцедержателе точно по центру выставлен свежезаточенный проходной резец из углеродистой стали. Вот этот. Так, хорошо, — продолжал я поучать Ульку.

Потом я сам плавно стал вращать маховичок поперечной подачи. И вот резец со злым шипением врезается в металл. Из-под кромки летит горячая, острая стружка, свиваясь в тугие желтые спирали. Я веду каретку вдоль оси, проход за проходом сдирая литейную корку, пока не получаю гладкий, блестящий цилиндр нужного диаметра.

— Масленку принеси! И капни на резец, надо охладить сталь.

Улька, по всей видимости, и сам увлекся процессом. Делал все быстро, только глаза пучил, пытаясь углядеть и тут, и там, да от старательности. И Матвей Ильич… Стоял-то, вроде, в стороне, но слушал внимательно, иногда кивая моим действиям. Мол, так, так.

— Теперь будем формировать запорный конус — сердце детали, — объяснял я следующий этап работы.

Меняю резец, поворачиваю верхние салазки суппорта на заданный угол. Подаю инструмент микроскопическими движениями, снимая уже не стружку, а тончайшую золотистую пыль. Останавливаю вращение, провожу подушечкой большого пальца по фаске. Абсолютное зеркало. В седло клапана этот конус сядет намертво.

— Приступай к нарезке резьбы, — скомандовал я.

— Как? Да ты что! Запорю же!

Улька даже попятился, но куда тут далеко уйдёшь. Да и я тут же перехватил его за плечо.

— Каком к верху! Не попробуешь, никогда не сделаешь! — наставительно говорил я. — Делай!

Медленно, боязливо, но Улька перекинул шестерни в гитаре станка, настраивая нужный шаг.

— Лучше так! — поправил я его. — Шаг-то ты неверный выставил.

Потом… первый проход — резец прочерчивает на бронзе неглубокую спиральную канавку.

— Отводим резец, возвращай каретку в начало, добавляй глубину резания и снова пускай суппорт, — говорил я.

— Да я…

И я хотел было настоять, сказать — мол, всего бояться, на завод не ходить, но тут увидел, что у парня трясутся руки. Выроботал он свой ресурс.

— Дальше я сам. Смотри внимательно, — сказал я, перехватывая инициативу.

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника.

Наш мир. Наше время. И Система с диагностическим модулем.

Читайте: https://author.today/reader/509103/4800676