Глава 20

Калуга.

9 мая 1887 год.

Еще проход… еще… и так раз за разом, углубляясь в металл, пока на гладком теле не вырастает идеальная, глубокая трапецеидальная резьба. Я смотрел, как Улька работает, периодически хватал его руки, чтобы направить.

Останавливаю станок и освобождаю горячую деталь. Зажимаю её резьбовую часть, ещё теплую от работы, в тиски, предварительно проложив медные губки, чтобы не смять ни единого витка.

— Бери тяжелый напильник. Вот этот… ага… И сильными, ровными движениями стачивай круглый хвостовик шпинделя. Все сделаешь аккуратно, на него потом плотно сядет маховичок. Ну и наждачным полотном протрешь… — сказал я.

И отошел от станка, выдохнув — словно бы опытный хирург закончил операцию, и теперь медперсонал может самостоятельно завершить дело, чтобы «маэстро» не перетруждался. Мол… зашивайте пациента.

Не знаю, лучшая ли у нас деталь. Но чувствую, что подходящая, не брак. Так что… задача выполнена. Остается только сделать так, чтобы меня сегодня не прибили.

Ведь требовали от меня как раз иного. Вот ирония! В грязные игры я начал играть. Но… пусть другие игроки подключаются к веселью. Не все же мне, пацану, нести на себе крест заботы о заводе.

Я стоял, чуть отступив от верстака, и вглядывался в плоды наших трудов. Металлический блеск, идеально выверенные грани, ощущение безупречной гладкости под пальцами… Внутренняя чуйка, которая, безусловно, не могла заменить высокоточных приборов, но всё же обладала своим, непогрешимым весом, ликующе кричала: наш шпиндель — самый шпиндельный шпиндель из всех шпинделей. И я был доволен. Очень доволен.

Ульян, услышав мое безапелляционное «шпиндельное» заявление, разразился раскатистым, почти заливистым хохотом. Не в насмешку — он искренне радовался за нас, в глазах у него плясали озорные огоньки, но за ними, едва заметной дымкой, таилась легкая грустинка. Понимает, что это не он, а я большую часть работы сделал. И его ещё учил, и сам корпел. Но ничего. Знал бы он, сколько трудодней за моими плечами, сколько смен! А ещё учёбы, да и на обязательных корочках и курсах я не останавливался, всё время выискивал статейки, брошюры, книги…

А еще мы оба сегодня понимали, поглядывая на своего наставника: как бы ни старался Матвей Ильич прикрыться нашим усердием, как бы ни пытался выдать ученический труд за свой, правда рано или поздно выплывет наружу. И тогда не избежать пересудов, едких шепотков за спиной.

Впрочем, сегодня, в этот конкретный момент, несправедливо было бы бросить камень в огород Матвея Ильича. Пусть он ни разу не коснулся резца, не поправил заготовку. Но он предоставил лучшие свои инструменты, не стоял над душой. И то и дело кидал на нас взоры — приглядывал, а пару раз даже, улучив момент, толкнул Ульяна локтем в бок и прошипел:

— Ты, охламон, слушай, слушай. Гляжу я на него… откуда что берется. Но что ни скажет — все верно. Делай и мотай на ус.

Эти слова были сказаны тайком. Вернее, это дед думал, что шепчет совсем тихо, для его ушей — неслышно, как самый большой секрет. Но мои молодые, еще не притупленные заводским шумом органы слуха работали исправно. И признание деда Матвея дошло до меня. Впрямую-то он всё равно ни за что не скажет, что я молодец — хоть коли его, хоть режь, а хоть и задабривай. Так что хотел он или нет, а я почувствовал, как потеплело в груди.

Но совсем скоро момент нашего триумфа был нарушен. Дверь цеха распахнулась, впуская в себя троих. Шпиндели пришли принимать. Помимо уже знакомых мне фигур — инспектора Рудольфа Карловича с его неизменной надменностью и смотрителя цеха Эраста, вечно суетливого и неуверенного, — появился и третий. Его я не видел здесь ни разу. Мои две недели работы в цеху, до этого я лишь мел двор у проходной, не давали мне полного представления о всех лицах, что снуют по этим коридорам. А Прошка — Прошка теперь, кажется, совсем замолк.

И если Рудольф Карлович, скривив тонкие губы, делал вид, будто способен оценить конструкцию, что держал в перчатках, а Эраст даже не пытался изобразить понимания, лишь суетливо кивал, поддакивая всему подряд, что ни выразить начальство, то этому третьему мне захотелось присмотреться. Костюм-тройка, безупречно скроенный, обтягивал его фигуру так же щегольски, как и на двух его спутниках. Казалось бы, еще один франт, призванный лишь демонстрировать солидность.

Но нет. Он отличался. Чем-то… своим, словно оказался какой-то родственной мне, цеховой душой. Невысокий, без напускной важности и без тех огромных, выпирающих объемов, что часто сопровождают начальство, он склонился над шпинделем. Его взгляд скользил по каждой выточенной канавке, по каждому миллиметру полировки с таким глубоким, интуитивным пониманием, что мне сразу стало ясно: передо мной — главный инженер. Без сомнений.

Его имени я, конечно, не помнил. Да и не пытался запомнить. Начальники выше цеховых мастеров меня тут мало интересовали. Разве что их инструменты могли быть полезны, но и только. Зато теперь, по сосредоточенному взгляду этого человека и тому, как он почтительно держал в руках нашу работу, я понял — это тот, кто по-настоящему оценит. И вот он поднял голову, оглядев нас троих, остановился на Матвее Ильиче, затем скользнул взглядом по мне и Ульяну. Голос его был ровным, без тени высокомерия:

— Кто это сделал?

Эраст, до того молчаливый и притихший, словно пружина, мгновенно выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый, подобострастный блеск. Он опередил Матвея Ильича, опередил даже наши мысли, выпалив с поспешностью, граничащей с восторгом:

— Мастеровой Матвей!

Матвей Ильич вздрогнул. Его взгляд, полный сложной смеси злости, растерянности и чего-то похожего на вину, метнулся ко мне. Желваки на его скулах заиграли, выдавая внутреннюю борьбу. Ох, как же непросто ему давалась эта ситуация!

Видимо, не всю совесть он пропил окончательно, да и разговор наш запомнил. Понял, что я не тварь какая бессловесная. А главное, он прекрасно знал: не только я и Ульян всё знаем, все были свидетелями нашей кропотливой работы.

Другие мастеровые, проходя мимо нашего станка, то и дело останавливались, бросали заинтересованные взгляды, видели, как мы с Улькой вытачивали каждую деталь, видели, как я методично проверял размеры, а Ульян подавал инструменты. Если сейчас Матвей Ильич заявит, что это лишь его рук дело, ему грозил такой бойкот среди коллектива, что даже ему, казалось бы, единоличнику и отшельнику, закоренелому нелюдимому, было бы крайне, невыносимо неприятно. Цеховая справедливость, неписаная, но крепкая, могла больно ударить по его репутации.

И попасть по его единственному убежищу — его одиночеству.

— Под чутким руководством мастерового Матвея Ильича детали сии выполнили его ученики. То есть мы с Ульяном, — отчеканил тогда я, не дрогнув.

Мой голос прозвучал удивительно ровно, без тени заискивания или робости, которая, по идее, должна была сопутствовать речи простого ученика перед таким важным начальством. Перед теми, рядом с кем Эраст в своём пиджаке так робел.

Главный экзаменатор, человек с проницательным взглядом, медленно поднял брови, в его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с едва уловимым интересом. Он посмотрел на Матвея Ильича, потом на меня, его взгляд словно прощупывал воздух между нами.

— Значит, выходит так, что мастеровой к этой детали и не прикасался? — спросил он, и в его голосе слышалась легкая провокация, будто он ждал, что я тотчас опровергну свои же слова.

Мол, не то сказал, попутал, забудьте.

— Позвольте, господин начальствующий, с вами не согласиться, — спокойно произнес я.

В этот миг я почти физически ощутил, как Эраст и Рудольф Карлович замерли, а их глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит и раскатиться по недавно вычищенной Ульяном поверхности вокруг станка. Это было настолько неслыханно, настолько дерзко — ученик возражает самому главному инженеру! Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старых механизмов где-то в глубине цеха.

— Ну же, любопытно, — усмехнулся главный инженер, поворачиваясь в сторону Рудольфа Карловича и ища поддержки, которую, конечно же, нашел. Карлович мгновенно состроил такую гримасу брезгливости, будто я одним своим присутствием осквернил его чистое дворянское происхождение. «Выскочка. Что взять с юродивого, глупого», — читалось в его натянутой улыбке, явно предназначенной для демонстрации начальнику более высокого ранга.

Но я не дрогнул. Мой взгляд встретил его насмешливый вызов. Ответ был готов, и он не задержался.

— Даже если учитель не подошел бы к заготовке, а все выполнили его ученики, то из этого следует, что учитель этот — добрый, правильно, сумел вложить много своих умений и навыков подрастающему поколению. А подобное должно поощряться! Поистине тот мастер, кто выучит ученика своего так, что ученик затмит учителя.

Наступила немая сцена. Мои слова буквально повисли в воздухе, словно облако пара, постепенно оседая на сознание каждого. Словно праздничная лента над городом. Эраст открыл рот, но не смог произнести ни звука. Рудольф Карлович, который до этого держался так надменно, слегка побледнел, его брезгливая улыбка сползла с лица.

Матвей Ильич, стоявший рядом, казалось, даже дышать перестал. В его глазах я уловил сложную гамму чувств: от шока до смутного, едва уловимого признания. Он, наверное, сам не ожидал публичной защиты, да еще и так красиво, даже и с пафосом.

А я поймал себя на мысли, что мне вообще-то нравится, когда они вот так вот смотрят: рты раскрыты, брови до небес. Сперва я побаивался этого, вдруг распознают во мне какую-нибудь бесовскую одержимость. Но, по всей видимости, каждый находит то объяснение моим переменам, которое ему выгодно. Так что ж сдерживаться?

В церкви я был, значит, не одержимый — а ведь известно, таких сразу под сводами божьими начинает трясти, а изо рта идет пена, и волосы у них загораются. Нет, не настолько дремучи, конечно, люди в это время, как можно подумать.

Главный инженер всё ещё очень внимательно смотрел на меня. Усмешка исчезла, уступив место серьезному, задумчивому выражению.

— Хорошо сказал. В школу ходишь? — спросил он, но потом что-то прикинул в голове. — Тебя же зовут Прохор, а Прохоров среди учеников нашей главной паровозной мастерской я не припоминаю.

— Так это, господин хороший, только и посылали его в школу, так принес справку, что грамоте обучен, — неожиданно раздался голос Эраста.

Он выступил вперед, словно мой неожиданный защитник, и его лицо выражало неподдельное желание услужить начальству, показав свою осведомленность.

Тем более, что он, видно, считал, что уже взнуздал меня, и дальше мы с ним поедем — и станки ломать будем, и что угодно, может, даже школу подожжём. Ему и в голову не придёт, что я — не союзник, а противник, и постараюсь его бесчинства предотвратить. Ну а пока пускай, конечно, защищает, считая своим подельником. Пускай на мгновение почувствует себя спокойно.

Главный инженер кивнул, его взгляд скользнул по Эрасту, затем вернулся ко мне. Он провел взглядом по сторонам, задержавшись, прежде всего на двух своих сопровождающих, которые выглядели так, будто им только что сообщили о конце света. В его глазах мелькнула новая идея.

— Оформить все, как положено. Ученики на учете стоят. Ну а что до работы… Если все так, как ты говоришь… Да и грамотный, еще и рабочее место, я гляжу в чистоте, в отличие от иных, держишь… — он выдержал паузу, которая показалась вечностью. — А что, господа, если нам устроить соревнования? Ученики, которые будут более справными, получат подмастерье, а может, и станок выделим. Ведь хорошо сделано? Вот бы нам больше видеть такой работы? А ведь по всем сметам выходит, что когда с этим заказом разберемся, у завода будет на что купить несколько новых станков.

Эраст снова кивнул, будто болванчик, не совсем понимая, с чем именно соглашается — и посреди этого жеста вдруг странно замедлился, будто завис, как старый компьютер.

А инженер договорил:

— Так вот старые станки можно будет им отдавать. Вот такой вот молодёжи!

Его слова, словно удар молота по наковальне, разнеслись по цеху. Воздух сгустился от внезапного напряжения. Соревнования? Подмастерье? Новый станок? Это было больше, чем просто слова, это было обещание нового будущего, шанс вырваться из привычного круга. Ученичества как мученичества.

И не только я это понял — у Ульяна тоже загорелись, он переводил взгляд с меня на главного инженера, даже весь как-то вытянулся, будто готовился прямо теперь бежать поскорее к новому станку. Матвей Ильич же, напротив, побледнел еще сильнее. Это была прямая угроза его авторитету, его единоличному праву на мастерство, его привычному укладу. Если у меня будет свой станок, а потом, глядишь, и у Ульяна будет, то чем же мы станем отличаться?

Станок! Как же меня распирало сейчас сказать про Гаргулью! Можно на том станке было работать, изготавливать не самые сложные, пусть простецкие, но все же детали. Да даже если только его станину использовать, то уже можно было придумать что-то. А я бы придумал, да так придумал…

Надо думать, этот инженер, заинтересовавшись, смог бы мне тут помочь. Вон у него какой взгляд! Вот только если сказать сейчас о подобной краже, то это же и Рудольф Карлович полетит.

А мне почему-то не хотелось Карловича обижать. Вдумавшись, я вдруг понял, что когда смотрю на него, то будто проступают сквозь него иные черты. Женские, строгие. Ох ты! Я, может, не разумом, но своим пылким сердцем стремился произвести впечатление на вероятно будущего тестя.

Ничего себе, как я задвинул! Нафантазировал от души, ведь я, босяк, и она — это как есть невозможно!

Главный инженер тем временем вновь склонился над деталями. Да, моя подошла идеально. Но не только она. Нужно отдать должное:еще одна деталь, выполненная, казалось, не хуже, лежала рядом. Так что очевидного первого места не было. Но…

— Выдайте мастеровому два рубля, этому вот ученику, Прохору, рубль, а этому пятьдесят копеек. Заслужили. Трудную деталь выполнили. Теперь знаю, что могу доверить вам и больше. Справитесь и со сложными агрегатами, — от души порадовал меня главный инженер.

Да, что-то еще и Даниле дали, и даже больше, чем Матвею. Но рубль, да еще и полтина, которая причиталась мне за рабочий день — опять полтора рубля! Так это ведь не жизнь, а сказка… Впрочем, учитывая то, что моя семья должна как минимум еще шесть рублей Матроне Адольфовне, и то, что мне нужно будет… Да, это дело принципа и чести — я должен выкупить отцовский инструмент, а с такими целями рубль, пусть даже и с полтиной — это капля в море.

Вместе с тем, большая дорога начинается с одного шага.

— Что за соревнования такие? — спросил я у Матвея Ильича, когда начальство, обменявшись последними напутствиями, удалилось.

Но тот только зыркнул на меня.

— Интересуется он, ишь… Пострел…

И ещё что-то бурчал про то, что взяли без году неделя мальца и уже его в подмастерья зовут, что это неправильно, что эдак хоть его, Матвея, на трон тогда сажай. Во всей этой буркотне понятна была его мысль: он бы хотел, чтоб был его руками, ногами и глазами, а желательно, чтобы ещё и бессловесными. С Ульяном-то ведь каши не сваришь, он так не сработает. А самому уже и не получается, ибо зрение падает все больше.

Я решил старика утешить.

— Ульян, Матвей Ильич, не безнадежный. Ему только лишь нужно больше усидчивости, а как прикладываться к инструменту, он знает. Да и я кое-что подскажу. Так что не сомневайся, ты еще поработаешь, даже если слепым будешь, то найдем тебе ученика, — приободрил я старика.

Да, он слегка подпакостил мне. Но ведь его козни разжигают во мне и досаду, и жажду: работать лучше и лучше, сделать все наперекор тому, как этого хотел бы сам дед Матвей. И ведь получилось.

Нет, мне обижаться на него нечего. Ну, или мне просто не хотелось обижаться, ведь перспектива-то замаячила. Все-таки подмастерье — это почти мастер. И сразу же имею возможность прыгнуть на оклад в 27–28 рублей. А вот за эти деньги можно уже жить.

Несладко, так как сладости в этом мире были крайне дороги. Но мясо! Мясо! Варить, жарить! М-м-м, то-то жизнь…

Так что возвращался я домой с приподнятым настроением. А еще было даже откровенно приятно, что когда вышел из проходной, то мальчишки, которые терлись неподалеку, тоже начали шептаться, и ни один не подошел ни ко мне, ни к рядом идущему со мной Ульяну, чтобы вытребовать копейку.

— Что, тут со всех учеников, кто за себя постоять не может, эдак требуют деньги? — спросил я Ульяна, хотя уже и сам знал на это ответ.

И моего предшественника в этом теле тоже «трусили», вот только Прошка всегда выжидал такой момент, когда с завода выйдут все или почти все ученики, терялся в толпе и тем избегал внимания малолетних рэкетиров. Ну а сам тогда прошмыгнет в сторонку, да бегом-бегом домой, чтобы донести все двадцать или тридцать копеек, которые, в лучшем случае, отжалел бы ему в конце дня всё тот же Матвей.

— Парни, — сказал я, подойдя к знакомым мне лицам. — А если бы вы делом каким были заняты, чтобы это дело приносило копейку, то перестали бы против совести, чести и закона идти?

Сейчас, наверное, скажут мне — какая честь на улице, у дворовых, или ты сдурел? Но парнишка вскинул на меня взгляд — и вдруг весь как-то вытянулся лицом.

— Так как жа можно? С удовольствием бы… — был мне ответ.

Признаться, я еще до конца и не сформулировал у себя в голове, что же могу сделать такого, чтобы занять этих парней делом, самому зарабатывать, но и предоставлять возможность к заработку. Хотя, если разобраться, в этом времени строить бизнес, как я уже понял, крайне легко. Ведь это делать почти что и некому. Поистине грамотных людей немного. А даже если открывать какую-то свою лавку, то нужно уметь считать, контролировать товар, договариваться — а это все отдельные способности, которые не каждому даны.

Почему-то то и дело возвращался к мысли, чтобы пойти по узкой дорожке — опиум для народа, то бишь самогон варить. Ведь сложностей мне тут нет, сделать самогонный аппарат я смогу. Но… Нет, все же хотелось бы, чтобы, если чем-то и заниматься, то легальным, прозрачным и ни в коем разе не противоречащим моральным принципам.

И вот этим пацанам предложить тоже что-то честное.

— В субботу подойдите ко мне, я что-нибудь придумаю. Но больше чтобы деньги не «трусили» у ребят. Они им достаются не так-то легко. И через унижение, и через труд… Не будьте скотами, — сказал я.

И вот чего тут вообще ошивается околоточный? Разве же это не его работа, чтобы оградить учеников и чтобы вот такие вот Игнаты, а тот тоже подошел молча ко мне и протянул руку, перестали выцарапывать у трудовой молодёжи честно заработанные деньги. Наверное, это дело правоохранительных органов. А не только чтобы сидеть на зарплате у конкурентов и следить за тем, чтобы завод не дай боже не выполнил необходимые нормы и заказы.

Эх, а ведь как было хорошо, пока я опять не задумался над судьбами мира! О чём последнем приятном я думал? О добром куске мяса…

* * *

— А вот у него и спросите. Батюшки нету, но муж в доме в нашем есть. Брат мой! — сказала Настя, указывая куда-то за угол дома.

А я не сразу заметил человека, что стоял за углом. Но когда заметил, понял, чем все это пахнет. Демьян, высокий, широкоплечий, с хитрым взглядом и вечно недовольным выражением лица, был, кажется, единственным, кто постоянно бросал на меня косые взгляды, когда я оказывался поблизости от Насти.

— Девка, ты, сука, не поняла, что тебе уже рыжья подарили? Золото не по нраву? Ты чего кочевряжешься? Я же силой тебя приволоку. Поймаю, украду и приволоку, — распылялся Демьян, делая вид, что меня не замечает, и голос его был полон угрозы и злобы.

Я ощутил, как внутри нарастает холодная ярость. Это было уже не просто наглое приставание, а открытая угроза! И это прямо при мне, в нескольких шагах от ее дома! Стараясь держать лицо, я сделал шаг вперед, перекрывая Демьяну обзор на Настю.

От авторов:

Англия, 1801 год. Героиня создает новую индустрию вопреки всему. Уютный быт, прогрессорство и масштабные цели https://author.today/reader/515892