Глава 6

Калуга.

7 мая 1887 года.

Свет с трудом пробивался даже сквозь эти высокие арочные окна, потому что стекла давно превратились в слепые бельма, закопченные до черноты. «Как тут работать? Не видно ж толком ничего. Жечь масляные лампы?» — думал я, рассматривая все вокруг в подробностях.

— Твою же… — чуть не выматерился я, когда споткнулся о кирпич.

Пол, выложенный кирпичом, частью и неровно, был скользким и липким от многолетней грязи — дикой въевшейся смеси отработанного масла, дегтя, втоптанной металлической стружки, угольной крошки и плевков.

Прихрамывая, через боль я сделал несколько шагов туда, где вчера показывал мастер-класс по исправлению брака. Как-то вчера и не рассмотрел, можно сказать, слона не приметил — по центру цеха стоял остов паровоза, такой, словно бы его обглодало существо, по утрам предпочитавшее лакомство из металла и масла, ведь около половины машины еще не было собрано. Впереди важно вышагивал Матвей. У него под ногами путался и заискивающе заглядывал в лицо парнишка, второй ученик. Как там его… Ульян, вроде бы.

Вообще люди здесь казались лишь придатками исполинских механизмов, их живой смазкой. Изможденные, жилистые, с воспаленными, ввалившимися глазами на почерневших лицах. Двигались через силу, словно бы им по принуждению приходится работать. Впрочем, может быть, так оно и есть. Только принуждает не кнут и надсмотрщик, а нищета. Труд здесь от звонка до звонка — единственная возможность выжить. Хотя были несколько человек, как и Матвей, по большей части державшие нос по ветру.

Я пока еще не ощутил, но память реципиента вопила: рабочий день здесь длится одиннадцать часов. И это, между прочим, ещё не край. На других заводах по двенадцать. Никакой охраны труда, ничего, чтобы оградить человека от травм.

Я вскинул взгляд вверх, там что-то загудело. Ага, трансмиссионные валы. Ну, это уже что-то.

Сами станки казались первобытными чугунными идолами — грубые, громоздкие, они так и требовали рацпредложений.

Впрочем, мысль додумать я не успел, меня отвлёк неожиданный звук: что-то взвыло буквально в паре метров от меня.

— А ограждения недосуг сделать? — пробурчал я.

Рядом с остовом паровоза, где и я оказался, вдруг заревели тяжелые колесотокарные монстры. В их массивных, покрытых слоями засохшего тавота патронах медленно, с натужным, рвущим уши скрежетом вращались гигантские стальные оси и центры будущих паровозных колес.

Как говорится, не стой под стрелой… Только тут никто не давал никаких инструкций, где же пройти хотя бы к своему рабочему месту безопасно. Да, вот так и остаются люди без пальцев, рук и ног.

И все это воняло. Уголь, масло, пот человеческий… Притерплюсь, конечно. В конце концов, когда я еще пацаном таскал ящик, без которого не доставал до станка, в цеху стоял точно такой же смрад прогорклого масла и металлической пыли.

Правда, тогда у нас был начальник, Дмитрич. Этот зверь заставлял оставаться даже после того, как смена официально закончилась. Пока он лично не примет идеальную чистоту рабочего места — никто домой не уйдёт. И все равно за смену накапливалось. А здесь, судя по всему, стружку и грязь выметают только тогда, когда снова встают к станку. Бесхозяйственность.

Впрочем, подобное, пусть и не в таком масштабе, я видел на заводах и в XXI веке. Всё зависит от того, какое руководство правит бал и какие трудяги допущены за станки. Если порядка нет в головах, не помогут ни натыканные по всем углам видеокамеры, ни пошаговое руководство, ни круглосуточный контроль цеховых помещений.

Здесь, конечно, было темновато, а всё-таки я хорошенько осмотрелся. В цеху, этом длинном кирпичном ангаре, лязгали металлом пять станков. Судя по глухому грохоту, еще три работали в соседнем помещении. А по углам здесь чадили закопченные кирпичные печи. Здание выглядело добротным, кирпич еще не успел потемнеть от времени — завод явно поставили недавно. Да и логично, ибо паровозы и вагоны в России начали клепать последние лет пятнадцать.

— Чего застыл, малец? — рявкнул дед Матвей, тут же подгоняя меня тычком в плечо.

А ведь видел меня с утра, так мог бы и не добавлять.

— Не надо так делать, — обманчиво спокойным, тихим голосом ответил я своему новоявленному наставнику.

Сам тычок, допустим, не был болезненным. Но ведь я нынче весь как сплошной синяк, и казалось, что если даже муха сядет мне на плечо, это отзовется тупой болью во всем избитом теле. И Матвей это знал, мало того — сделал это нарочито уничижительно. Эдак по-хозяйски. А я не вещь!

Эх, каждую минуту здесь надо сдерживаться неимоверно, чтобы не явить миру свою сущность человека свободного и не умеющего гнуть спину перед другими людьми.

— Не делать? А то что? Кинешься на меня, как на Эраста Никитича, с ключом наперевес? — зло ощерился дед, сверкнув глазами. — Ты, малец, не забывай: это я взял тебя в свои ученики. В ножки мне кланяться должен, да с каждого рубля десять копеек отстегивать будешь! Али ты подумал, что в райские кущи попал? Я свое, почитай, отбегал, нынче ты бегать станешь.

Старик плевал в меня этими словами, а я в ответ сверлил его тяжелым, волчьим взглядом. Если еще минуту назад я думал, что я для него — просто рабочий инструмент, с которым, однако, нужно договариваться, то сейчас стало кристально ясно: дедушка начинает вконец борзеть. Значит, считать пыльную краюху за счастье, в то время как он меня будет обирать?

Одно понятно — с Матвеем Ильичом нам не по пути. Разве что в попутчиках я бы его, конечно, некоторое время потерпел, пока это выгодно. И потому пока что на рожон не лез.

— Добро, Матвей Ильич, — вроде бы, согласился я.

Но произнес эти слова таким глухим, ледяным тоном, что мастеровой осекся. Задумался. И нервно заскреб пятерней жесткую бороду.

— Ты гляди… Согласился, а ровно бы к черту под хвост послал, — криво ухмыльнулся он.

Но развивать тему не рискнул. Да и недосуг стало: внутри цеха началось суетливое шевеление. В секунду все мастеровые, а рядом с ними и их ученики, вытянулись в струнку возле своих станков, словно солдаты на параде. Шапки разом полетели с голов, взгляды покорно уткнулись в замасленный пол.

— Чего как истукан стоишь⁈ Стройся! — свистящим шепотом зарычал дед. — А ты куды лезешь!..

— Прости, Матвей Ильич… — жалостливым голосом сказал второй ученик деда, Ульян.

Матвей дернул Ульяна за рукав, впихивая в строй. А я вспомнил, как еще вчера вечером этот парнишка исподтишка наблюдал за мной, а потом злобно бурчал себе под нос, что я еще обязательно о чем-то пожалею… Деду-то он говорил другим голосом, как девочка пищал.

Грохот в цехе вдруг начал стихать, словно огромный зверь поперхнулся собственным ревом. Станки один за другим останавливались, ремни холосто захлопали под потолком. Рабочие торопливо, суетливо выстраивались в неровную шеренгу вдоль маслянистого прохода.

— А зачем же включали станки? — задал я сам себе вопрос. — Если тут же и выключать…

Может, я просто не всё знаю, а поутру нужно было проверить, все ли работает? Так по вечеру оставлять все в нужном виде нужно, оно и утром заработает. Или прогреть? Не знаю.

Между тем, как только в высоком арочном проеме показалась плотная, затянутая в дорогой сюртук фигура моего вчерашнего знакомца — управляющего Рудольфа Карловича, — весь строй единым порывом качнулся вперед. Десятки изможденных, перемазанных сажей людей разом склонили головы. Причем сделали это, как мне показалось, с каким-то чересчур уж откровенным, собачьим подобострастием.

А следом, как шавка за вожаком, семенил и зыркал по сторонам еще один знакомый персонаж — Эраст Никитич.

Я остался стоять прямо, с вызовом глядя на приближающееся начальство. Ну не мог я…

— Кланяйся, охламон! — злобно прошипел мне в самое ухо дед Матвей.

В ту же секунду его пудовая мозолистая рука, пахнущая машинным маслом и застарелым табаком, опустилась мне на плечо. Старик навалился всем своим немалым весом, с грубой силой вгибая меня в поклон. Пальцы мастера впились в ключицу так, что в глазах потемнело.

— Руку убери, — сквозь стиснутые от боли зубы процедил я, пытаясь выпрямиться. — Я сам.

Оставаться единственной «белой вороной», гордецом, который отказывается ломать шапку перед барином — это сейчас было слишком опасно и глупо. Но, признаться честно, подобное открытое раболепие впитывать и повторять не хотелось буквально до дрожи.

В этот короткий момент унизительного поклона мне вдруг подумалось: а ведь не так уж и неправы были большевики, когда решили снести к чертовой матери всю эту гнилую систему. Правда, потом они всё лепили так и сяк нечто свое, чтобы вышло не хуже, и не сказать, что все стало уж очень хорошо, но это уже, как говорится совсем другая история.

Рудольф Карлович медленно, словно римский патриций перед рабами, шествовал вдоль шеренги согнутых спин. Его начищенные до зеркального блеска штиблеты брезгливо хрустели по металлической стружке, меняя оттенки блеска. Он шёл, заложив руки за спину, при этом то и дело останавливался и многозначительно, угрожающе хмыкал.

Его интересовала только покорность. Вот в чём для него выражалась дисциплина, а вовсе не в том, как мастеровой содержит рабочее место, убирает ли за собой, заботится ли о технике. Или он просто предпочитал не замечать за выстроившимися рабочими, насколько убого и опасно выглядят изношенные станки, расхлябанные трансмиссии и горы бракованного литья, от вида которых коробило любого нормального механика?

И тут взгляд «рабовладельца» остановился на мне. Он пуще прежнего нахмурил брови, зыркнул в сторону груды брака, вновь уставился на меня. Потом, не поворачиваясь, протянул руку себе за спину.

— Дай рубль, Эраст, тому нахальному мальцу, за вчера. Но брак за смену наказываю исправить, — Рудольф Карлович небрежно указал на меня.

Значит, Циммерманн велел Эрасту наградить меня рублём! А эта свиная рожа вчера меня мало что не раздавила. Это нужно было видеть… А я и видел, как скрутило физиономию Эраста. Он, пыхтя не хуже паровоза, выпуская пар ноздрями, подошел. Протянул в пухлых пальцах рубль…

Но не успел я монету взять, как серебрушку перехватил дед.

— Невместно ученику… да и подмастерий ешо, работа сперва, после остальное, — пробурчал Матвей Ильич, не распрямляя при этом спины.

— Дед… рубль гони! — прошептал я, но так, что Матвей отошел чуть в сторону.

Приставными, быстро, выставляя между собой и мной Ульку. Вот же… Но без рубля, моего рубля, я сегодня отсюда не уйду.

— За работу — всем! — наконец, бросил управляющий короткий, как удар хлыста, приказ и, брезгливо поджав губы, двинулся дальше по цеху.

— Фу-у-ух… — прокатился по рядам коллективный тяжелый вздох облегчения.

Люди возвращались к своим верстакам, отирая пот со лбов тряпьем. Будто у них прямо-таки отлегло — сегодня мол, живы будем, и пороть не станут, только б до вечера достоять, да смену простоять. И ведь это читалось на каждом лице. Я задумался.

Неужели за косой взгляд или недостаточно глубокий поклон здесь могли лишить дневного заработка, обрекая семьи на голод? Судя по страху в их глазах — вполне. Но не били же.

— Ну всё, мальцы, хорош глазеть, к работе приступаем, — дед Матвей хлопнул в огромные ладоши, сбивая с них чугунную пыль. — Давай, Прошка, вот этот весь брак сегодня на тебе. Разгребай.

— Не спеши, мастер. Об том уговоримся. Сперва скажи, где конь мой, станок который? Твой вижу. Но буду работать я, так ты заскучаешь, — спокойно спросил я, оглядывая заваленный шестернями угол. — Стать за тот, где я вчера работал? За твой?

Старик замер. Медленно повернулся ко мне, и его кустистые, седые брови поползли вверх.

— Экий ты, однако, охламон, ушлый, — он криво ухмыльнулся в прокуренную бороду, обнажив желтые пеньки зубов. — Ишь чего удумал! Твоего станка тут отродясь не было и нету. В этом цеху есть только мой станок, али иных мастеровых.

— Так, может, дедушка Матвей, вы тогда сами за него встанете? — я не собирался отступать, чувствуя, как внутри закипает злость. — Или мне всё ж? Только тот рубль серебром, что вы… — я сделал крохотную паузу, а потом договорил с выражением: — авансом взяли у господина Эраста Никитича за эту работу, извольте отдать. Я за бесплатно чужие огрехи исправлять не буду. Да и ладно бы…

Договорить я не успел. Старик шагнул ко мне с проворством хищника. Его огромная ладонь мертвой хваткой вцепилась в ворот моей и без того потрепанной холщовой рубахи. Он рванул меня на себя так резко, что ткань затрещала. Силушки этому с виду болезному дедуле было не занимать — он приподнял меня так, что пришлось встать на цыпочки, чтобы ворот не перехватил горло.

Сквозь грохот вновь оживших соседних станков он зашипел мне прямо в лицо, обдавая кислым запахом вчерашнего перегара:

— Коли станешь тут спесивость свою проявлять, щенок, то пойдешь отсель лесом! Да так далеко, что дорогу назад забудешь!

И что он вчера праздновал? На работу с перепоя? И когда успел? Нет… пиетет перед рабочим Матвеем окончательно испарился. Хитрюга, на чужом горбу в рай улететь хочет.

Но тот ещё не закончил меня поучать за мой же рубль:

— Ученик в моей артели делает то, что я сказал, и не кавкает. Уразумел⁈

Я не стал кивать и терпеть. Резко ударил по его руке снизу вверх, сбивая захват, вырвался из этих «нежных» объятий и сделал два быстрых шага назад, разрывая дистанцию.

— Матвей Ильич! — громко, чтобы перекрыть немолчный гул мерно прокручивающихся трансмиссионных ремней, окликнул я. — А давай уговор? Я тебе сейчас каждый шаг обскажу, что дальше делать с тем запоротым валом, а ты мне дозволишь из твоего ящика инструмент взять, а?

— А с чего мне уговариваться с тобой? И без тебя разберусь, а ты… ты… — Матвей запнулся. — Иди ты…

— Станок и рабочее место. И ты подумай, мастер… А идти я могу работать. И как это сделать если у меня нет станка? — повысил я голос, чтобы перекричать шум цеха. — Где мой инструмент? И рубль, дед Матвей, не зажимай. Я сделаю всё как потребно, комар носа не подточит, увидишь. Но и оплата должна быть по справедливости. Не такая уж она и великая за то, что я за вас всех брак вытягивать буду!

Дед Матвей заскрипел зубами. Его скулы напряглись, желваки нервно заходили под седой щетиной. По его тяжелому, налитому кровью взгляду было видно, что он хочет прямо сейчас, не отходя от верстака, стереть меня в порошок. И, черт возьми, физически он вполне мог бы с этим справиться.

Его план читался как открытая книга. Я делаю всю грязную работу, ювелирно исправляю запоротую партию деталей, старик гордо сдает всё заказчику, получает щедрую премию сверху, а мне, как бесправному ученику, в лучшем случае швыряет половину от обещанного рубля. А то и вовсе пару медяков «на чай».

— Ах, вот как мы запели… — голос мастера стал тихим, обманчиво ласковым. — Значит, не будешь делать? Ну и бес с тобой. Я и без тебя знаю, как это исправить. Вон, второй мой ученик всё переточит. А ты, значит, сильно станок себе хочешь? Прямо свой собственный?

Матвей издевательски усмехнулся, прищурил выцветшие глаза и вытянул толстый, грязный палец.

— Так бери! Вон там твое место, мастер безусый. Трудись — не хочу!

«Решил меня проучить. Наверняка с тем станком что-то не так», — пронеслось у меня в голове.

— Хорошо, наставник. Как прикажете, — с легким ехидством в голосе ответил я, отвешивая почти шутовской полупоклон.

Мой внутренний калькулятор уже всё просчитал. Что-то мне настойчиво подсказывало: этот второй ученичок, шныряющий рядом, точно не справится с поставленной задачей. Ювелирно подогнать паровозную деталь — это не кайлом махать. Если до вечера брак не будет исправлен, то по шапке от управляющего прилетит как раз Матвею.

Могло бы достаться и мне, но для этого нужно было хотя бы встать у рабочего станка и получить допуск к тем самым вчерашним «сухарям» — стальным ползунам кулисного механизма, которые сейчас были свалены в кучу, словно какой-то хлам или ненужный металлолом, прямо на полу. А в том полу и опорки-то чуть не по щиколотку в грязи топли. Теперь деталь еще перед подгонкой вычистить нужно.

Лишняя работа, хоть и небольшая, но то если б деталь была одна. А как же человеко-час? Операционный цикл? Нет? Не слышали. А я вот еще подумаю, нужно ли услышать.

— Матвей Ильич… — раздался вдруг тонкий, заискивающий оклик.

Это подал голос второй ученик — щуплый, вечно чумазый паренек с бегающими глазами. На меня он только зыркает так, что я поймал себя на мысли: слежу за его руками. Не пырнул бы еще сдуру. Я же не знаю, чего можно от этих людей ожидать. Мало ли, какие нравы, пока разберёшь — уже мертвенький валяешься.

— А сдюжу ли я? — пропищал Ульян.

— А на кой ляд ты мне тут нужон, коли не сдюжишь⁈ — рявкнул мастеровой, багровея. — Или этот охламон тебя покусал, и ты тоже удумал мне перечить⁈

— Ни в коем разе, батюшка Матвей Ильич! Дурень я, что ли, какой, с вами столь неуважительно баять? — мгновенно залебезил малолетний засранец.

Он подобострастно согнулся, а затем метнул в мою сторону торжествующий, злобный взгляд. Искры из глаз так и полетели. Мол, посмотри, выскочка, как надо с начальством жить: я тебя по всем фронтам обошел.

— Ну, чего застыл, как истукан? — дед Матвей снова повернулся ко мне. — Иди к той ржанине! И штоб к вечеру блестело всё аки… — старик наморщил лоб, видимо, мучительно подбирая в голове подходящий образ. Ну и выдал: — как у кота яйца вылизанные шоб блестело!

— А вы, дедушка, я погляжу, еще и в зоологии толк понимаете.

— Чаво? — Матвей тупо моргнул, явно не уловив ни моего сарказма, ни вообще смысла этого чудного́ для него слова.

— Я говорю, что вы, дедушка, знатный зоофил. Животных, говорю, шибко любите, — с абсолютно серьезным лицом произнес я и, круто развернувшись, направился к выделенному мне рабочему месту. — Но предложение, уговор, пока в силе. Я готов. А ты думай.

Того, как изящно и современно я сейчас окатил его словесными помоями, старик, разумеется, не понял. Ну а мне хоть немного полегчало,. Глупо? Может быть, а всё-таки приятно получить свидетельство интеллектуального превосходства над теми, кто неправомочно держит тебя в на абсолютно бесправном, чуть ли не рабском положении.

— А ты чего встал, охламон⁈ — теперь полетело в спину Ульяну. — Сухарь в кулису вставлять будешь! Вчера же смотрел, как это делается! Иди, прилаживай!

Я шел по проходу и спиной чувствовал его тяжелый взгляд. Матвей разрывался на части. Он отчаянно хотел, чтобы я выполнил эту сложную работу сам, чтобы всё вышло чисто, потому что только это могло спасти его шкуру от начальственного гнева, но раздутое эго мастера требовало проучить меня, нет, мало — сломать об колено. Интересно, кто кого в итоге научит жизни?

Впрочем, вся моя спесь и легкая радость от словесной победы и от того, что поражение Матвея не за горами, сошли на нет ровно в ту секунду, когда я подошел к отведённому мне станку.

Я так и замер, одним глазом неверяще глядя на этот инженерный труп.

Это был не верстак. Это были не тиски. Это был даже не станок в привычном понимании этого слова. Предо мной возвышался сплошной, монолитный комок многолетней ржавчины, покоящийся на изящной, но явно едва балансирующей чугунной станине.

Формы этого тонконогого механического уродца врезались мне в память с лекций по истории машиностроения: подобный металлолом мог сносно функционировать разве что в самом начале XIX века. Ни ременной передачи от главного вала, ни нормального… да хоть какого… суппорта. Музейный экспонат, по какому-то недоразумению или откровенному разгильдяйству до сих пор не сданный в утиль на переплавку.

Я медленно обошел свое новое рабочее место по кругу.

Под подошвами хлюпнуло. Я опустил взгляд и поморщился. Вокруг станка, скопилась зловонная лужа, приправленная привычной здесь с грязью и стружкой. В нос ударил резкий аммиачный запах. Ясно. Если что-то стоит в тёмному углу и никому не нужно, в самый раз его… короче говоря, устроить из него отхожее место.

Омерзительно.

И вполне ясно. Ведь единственное, что мне остаётся, это идти на поклон к Матвею и униженно просить нормальный инструмент.

Старик именно этого и ждет. Я бросил взгляд через плечо: дед стоял, уперев руки в бока, и злорадно зыркал в мою сторону. Он прекрасно понимал, что его прихвостень каши не сварит и кулисный камень без задиров не отшлифует. И теперь просто ждал моей капитуляции, чтобы дальше помыкать уже нами обоими.

Я снова вдохнул спертый, пахнущий мочой и железом воздух, и медленно выдохнул. Закатал рукава рубахи.

— Ситуация… — многозначительно пробормотал я вполголоса, продолжая разглядывать ржавого монстра. — Ну что, рухлядь. Давай посмотрим, на что ты еще сгодишься.

Думали, что я сдамся? А мне даже нравится непосильная работа. Чем круче задача, тем приятнее победить. Если, покоряя кручу, ты пуп не надорвал.

— Вначале нужно тут прибраться… — сказал я, направляясь к углу цеха, где не стояли, а просто-таки свалены были лопаты, ломики и пилы.