Глава 7

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года.

Выбор инструмента в цеховой каптерке оказался откровенно невелик. В полумраке, среди сваленного в кучу лома, торчало несколько черенков. Хорошо хоть, что среди широких деревянных лопат, годных разве что для уборки угольной пыли и снега, нашлись и металлические — тяжелые, кованые совковые лопаты с затупившимися, блестящими от частого трения краями. Я не стал выбирать: молча сгреб и тяжелую стальную, и легкую деревянную. Для разных слоев вековой грязи понадобятся разные инструменты.

Вернулся в свой «медвежий угол» — самый темный, заброшенный и сырой закуток механического участка. Света из арочных окон сюда почти не добивало, а под ногами так и хрустела окалина. Идеальное кладбище для станка, к которому никто не подходил уже Бог весть сколько лет, хоть формально он и числится на балансе.

Я взялся за металлическую лопату и начал методично, нажимая с силой, соскребать толстый панцирь вокруг массивного чугунного основания. Стружка, спрессованная с отработанным или пролитым маслом и грязью, поддавалась с мерзким хрустом. Под одним из таких пластов обнаружился даже ком тряпья. Первую ветошь, стоящую колом от засохшей олифы, я отшвырнул в сторону. А вот вторая тряпка привлекла мое внимание: от нее, несмотря на слой пыли, отчетливо, резко разило керосином.

И, значит, именно она станет для меня своего рода мачете в этих дремучих джунглях.

— На безрыбье и рак рыба, — пробурчал я.

Спиной я чувствовал колючие взгляды. Рабочие механического участка то и дело отрывались от своих фрез и точил, чтобы посмотреть на странное зрелище. Но то были словно бы комариные укусы, в отличие от тяжелого взгляда деда Матвея. Старый мастеровой метал в мою сторону настоящие молнии. Он стоял, опершись о станину своего сверлильного станка, и всем своим видом показывал: он вот сейчас милостиво дает мне шанс одуматься. Ждет, когда я сломаюсь, брошу лопату, покорно согну спину и пойду вымаливать прощение, соглашаясь выполнять за него всю черную работу.

— Матвей, ну побойся Бога, пожалел бы Прошку… — сквозь ритмичный лязг паровых молотов донесся до меня густой бас.

К Матвею подошел еще один мастеровой — крепкий, плечистый усач лет тридцати пяти. Подбородок у него был гладко выбрит, а на пропотевшей челке, выбивающейся из-под суконного картуза, отчетливо серебрилась седина.

— Чего ты издеваешься над парнем? На кой-ляд ему этот мертвый станок сдался? — Усач кивнул в мою сторону, пытаясь заступиться. — Сказал же Эраст Никитич: как первое число месяца придет, так выкинут его на свалку. Груда железа, а не машина. Там шпиндель намертво прикипел!

— Не влезай, Данила, — огрызнулся дед Матвей, нервно дернув щекой. По голосу старого хитрюги я четко слышал — он изрядно злится, что его воспитательный процесс дал сбой. — Ты за своим учеником и подмастерьем досматривай! А я со своими лоботрясами как-нибудь сам сдюжу. Нечего ему тут прощения выписывать!

Я не стал слушать их перепалку. Воспользовавшись тем, что Матвей отвлекся на Данилу Емельяновича, как услужливо подсказала мне память, я быстро огляделся. Никто не смотрит.

Шаг в сторону. Я потянулся к тяжелой керосиновой лампе — это была классическая «летучая мышь», какими и в двадцать первом веке пользуются туристы, на двух закопченных цепях она свисала с балки. Все же она не масленая, на керосине и это уже успех.

Я повернулся так, чтобы спиной закрыть свои манипуляции от всего цеха. Пальцы быстро нащупали ребристое колесико заливной горловины. Повертев подзабытый, но интуитивно понятный механизм, я открутил латунную пробку.

Подставив пропахшую керосином тряпку, я аккуратно, стараясь не уронить ни капли на пол (за такое на заводе могли и выпороть), слил немного прозрачной жидкости из резервуара лампы. Ткань жадно впитала горючее. Быстро закрутив пробку, я толкнул лампу, чтобы она снова ровно закачалась на цепи, будто от сквозняка, и шагнул обратно к своему рабочему месту.

Теперь у меня был растворитель.

Я склонился над массивным верстаком, примыкающим к станку, на котором крепились гигантские слесарные тиски. Их покрывала такая толстая корка бурой ржавчины, что они казались монолитным куском руды. Я обмотал винт, ходом которого и сдвигались удерживающие губки, вонючей керосиновой тряпкой и начал с силой втирать жидкость в самые заржавевшие узлы, то и дело смачивая ткань. Керосин шипел, пузырился, проникая в микротрещины металла. Я буквально видел и слышал, как запускался спасительный процесс расщепления окислов.

Руки тоже, конечно, мгновенно пропитались этой резкой химической вонью. Человек с развитым обонянием не подошел бы ко мне сейчас и на пушечный выстрел. В моем времени это решалось просто: горячий душ, специальная паста для рук с абразивом, кусок ароматного мыла.

Но здесь… Я бросил мрачный взгляд в сторону центрального прохода. Из всех санитарных удобств — лишь огромная дубовая бочка с мутной привозной водой у самых ворот. К ней на ржавой цепочке прикована мятая луженая кружка — одна на сотню рабочих глоток, чтобы попить в жару. Ни рукомойника, ни куска щелочного мыла, ни даже простого ковша, чтобы окатить руки. Здесь вообще этим лишний раз не занимаются. Смывать едкий керосин и угольную сажу придется уже дома.

А до конца смены — ещё ого-го времени.

Продолжая с силой разрабатывать тиски, я скосил глаза в сторону. Там, в проходе, разворачивалась еще одна локальная драма этого индустриального ада.

Второй ученик деда Матвея, щуплый Ульян, где-то на год-другой младше меня нынешнего, надрываясь и багровея от натуги, тащил на себе кулису. Массивная изогнутая направляющая из литой стали для парораспределительного механизма Стефенсона весила не меньше пуда. Мальчишка пыхтел, его лицо уже покрылось красными пятнами, вены на худой шее вздулись, как веревки. Его растоптанные сапоги скользили по залитому машинным маслом полу.

А дед Матвей, вместо того чтобы подхватить второй конец детали или хоть показать, как использовать рычаг, просто стоял, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал, как пацан рвет себе пуп, постигая «науку» через боль и унижение.

Я стиснул зубы и с удвоенной силой налег на закисший винт тисков. Металл под моими руками издал первый, обнадеживающий скрип. Ага! Я тебя ещё расшевелю, железяка!

Ульяна, хоть он и насмехался надо мной и другом мне явно не был, стало жалко. Он, надрываясь под тяжестью стальной кулисы, уже не бросал в мою сторону тех надменных, победных взглядов, что еще утром.

Спесь слетела с него вместе с первой испариной. Напротив, теперь Ульян смотрел затравленно. Он переводил отчаянные, почти молящие глаза то на деда Матвея, то на неподъемную деталь в своих руках, явно не понимая, что же делать дальше, как дотащить эту проклятую железяку до верстака и не упасть замертво.

А ведь потом ещё целый день работать. И ничего не запороть, даже умирая от усталости — иначе выдадут по первое число, и вовсе не жалованье.

— Самому бы справиться, — со вздохом сказал я сам себе, подавляя порыв, и отвернулся.

Пусть разбираются без меня. Ничего не просите у сильных мира сего, как было написано у классика, сами придут и дадут.

— Дожился, когда для меня подслеповатый хитрозадый старик, сильный мира сего, — бормотал я сам себе под нос. — Да еще и не такой уж и мастер.

Я уже понял местную расстановку сил. Знал, что умею работать с металлом лучше их обоих, и четко представлял, как исправить тот самый брак в детали, за спасение которой мне, по уговору, должны были заплатить целковый.

И с каждой минутой я всё четче понимал: дед Матвей обязательно ко мне обратится. Никуда он не денется. Ибо я в упор не видел в этом старом, желчном человеке ни малейшего рвения брать инициативу в свои руки и спасать запоротую заготовку.

Он привык выезжать на чужом горбу. Но мне надо сейчас не лезть, никого не спасать, просто дождаться — чтобы сам Матвей обратился. Иначе пинки и оскорбления продолжатся. А тогда дальше что? Да морду ему набью, вылечу с завода, останусь вообще без средств существования, да и сестру подведу. Так что терпение и труд все перетрут.

Между тем, чтобы керосин глубоко проник в поры чугуна и размягчил многолетнюю ржавчину на ходовом винте тисков, требовалось выждать не меньше пятнадцати минут. Химия не терпит суеты.

Я вытер маслянистые руки о ветошь и стал внимательно осматривать цех, сканируя пространство в поисках хоть какого-нибудь подходящего инструмента. Ничего. Мой верстак был девственно пуст. И стоять перед станком с пустыми руками было в сто раз мучительнее, чем ковыряться в ржавчине, по локоть вымазываясь в промасленной грязи.

Для любого настоящего мастерового, рабочего, его личный инструмент — это продолжение рук, это как собственный ребенок. Он должен быть только своим, притертым к ладони, с выверенным балансом. Он знает только одного хозяина. Да, на заводах случаются исключительные, редкие моменты, когда инструмент могут дать в аренду или «усыновить» после смерти старого мастера, но в остальном — это святое. Будто нож у повара, будто мечь славного рыцаря, героя ристалищ.

А я сейчас был безоружен, бездетный.

И так, конечно, дело не пойдёт. Я прищурился, глядя на спину старого мастера, и решил прощупать почву.

— Матвеич! Так что там по уговору, созрел, как яблочко наливное, или ты все еще кислый, как лимон? — громко окликнул я.

Старик резко обернулся. Его лицо перекосило от бешенства, кустистые брови сошлись на переносице.

— Ступай к черту, гаденыш! — злобно, с брызгами слюны прорычал дед Матвей, судорожно сжимая в руке гаечный ключ. — Я тебя самого сейчас в тиски зажму!

Что ж. Этот морщинистый фрукт еще не дозрел. Но он уже явно на взводе, его привычный мирок трещит по швам.

Да-а-а, нелегко сегодня будет Ульяну. Пацан оказался между молотом и наковальней. Сейчас дед, взбешенный моей дерзостью, наверняка выместит злобу на нем, щедро отсыпав затрещин за нерадивость.

И в этот самый момент грохнуло.

— Ба-бах! — перекрывая даже уханье парового молота в соседнем пролете, прогремел страшный удар металла о металл.

Массивная кулиса парораспределительного механизма, выскользнув из ослабевших, потных рук Ульяна, рухнула прямо на пол. Во все стороны брызнули желтые искры и кирпичная крошка. Лишь чудом, на инстинктах заморенного волчонка, парнишке удалось избежать жуткой травмы — он в последнюю долю секунды отпрыгнул назад.

Упади эта тяжесть ему на ноги, и кости бы не просто переломало, а раздробило. А это в нынешнем времени даже в лучшем случае — хромота на всю жизнь. В худшем же — гангрена и ампутация.

Ульян стоял белый как мел, с ужасом глядя на упавшую деталь. Так и тянуло сорваться к нему, но я не мог бросить свой станок. Для всех здесь это будет означать лишь одно: я признал поражение. Дать слабину сейчас — значит навсегда остаться здесь мальчиком на побегушках.

— Сам придешь… — прошипел я.

Шипел и керосин. Оставалось еще минут десять, чтобы он сделал своё дело в резьбе тисков. Чтобы не стоять истуканом, я с независимым видом, заложив руки за спину, пошел прохаживаться вдоль пролета. Будто бы кружу вокруг Матвея и думаю, сдаваться мне ему или нет.

На самом деле мои глаза хищно шарили по верстакам. Я искал любую бесхозную сталь. И удача мне улыбнулась.

Возле одного из токарных станков, ременная передача которого сейчас была скинута на холостой ход, никого не было — хозяин, видимо, ушел к бочке попить воды или покурить на задний двор. А прямо на краю грязной станины валялись сокровища: кусок грубого наждачного полотна на матерчатой основе и большой плоский драчевый напильник с крупной крестовой насечкой.

Они валялись небрежно, в луже грязной эмульсии, забитые чугунной пылью. По одному этому я мог с уверенностью сказать, что здешний «мастер» — криворукий халтурщик, который и сам не знает, куда в очередной раз забросил свой инструмент.

И ведь инструментов тут немного, явно все наперечёт, так что это не просто беспечность — это хоть маленькое, а всё же преступление против эффективности. У меня не дрогнула ни одна струна совести, когда моя рука сгребла эту добычу. Ему они нужнее не будут, а мне спасут работу.

Вооружившись, я быстрым шагом вернулся в свой темный угол.

Керосин как раз мне уже помог — рыжая корка на ходовом винте потемнела и стала рыхлой. Вот теперь её можно и сбить. Я взял трофейный напильник, к слову, оказавшимся обломанным, удобно перехватил стертую деревянную рукоять и с силой провел по губкам тисков.

— Хрр-р-р…

Ржавчина подавалась с вязким скрипом, осыпаясь на пол бурой пылью. Однако бросаться со всем жаром на неё было нельзя, работать нужно было ювелирно. Одно неверное движение, надави пожёстче, вроде бы, чтоб разом больше снять — и попортишь всю геометрию зажимных губок. А тиски мне нужны были с идеальным сведением плоскостей.

Скоро я поймал ритм. Толчок вперед с нажимом, возврат вхолостую. Металл под напильником начал нагреваться, распространяя терпкий запах растертой ржавчины и керосина. Сквозь грязь уже проступала сталь. Я отвоевывал свой инструмент у времени, миллиметр за миллиметром.

— Вжух! Вжух!

Я отложил напильник, обернул ладонь куском наждачного полотна — скорее, даже его примитивным местным прототипом на жесткой, почти картонной основе — и с силой прошелся по губкам тисков. Под пальцами хрустели мелкие ржавые крошки. Грубая ткань стирала последние следы окисла, доводя поверхность до матового стального блеска. Я наклонился и подул на губки, сметая прочь пыль. Идеально ровно.

— Ульян, едрить твою через коромысло, мать-перемать! — вдруг заорал на весь цех дед Матвей, перекрывая даже шум трансмиссий. — Куда ты, остолоп, кулису зажимаешь⁈ На кой-ляд она тебе в тисках сдалась, если нам надо сухарь подгонять⁈ Ты что, слепой, ирод⁈

Дед Матвей, красный как кумач, колотил кулаком по станине, а его ученик Ульян, размазывая по лицу слезы пополам с мазутом, дрожащими руками пытался загнать стальной направляющий сухарь в паз кулисы.

— Не лезет, Матвей Ильич! — всхлипывал Ульян, налегая на деталь всем своим тщедушным весом. — Клинит его!

— Киянкой бей, ирод! Пихай его! — орал старик, брызгая слюной. — Бей, пока не сядет! Косорукий ублюдок!

— Прошка! — рявкнул Матвей. — А ну подь сюда.

— Сейчас, Матвей Ильич, бегу… аж пятки сверкают, — выкрикнул я, издеваясь. — Уговор будет?

— Да шоб тебя нелегкая взяла… Уговор! Покажешь этому остолопу, как вчера делал. Только без выкрутасов. Показал — и обратно к своей ржавой погибели.

Я не торопился. Вытер руки о ветошь, посмотрел сперва на кулису, потом на Ульяна, потом на самого деда.

— А сам что же не хочешь показать, Матвей Ильич? — спросил я ровно.

Старик прищурился.

— Я хочу посмотреть, как ты покажешь. Много вчера умничал, вот и докажи, что не случайно вышло.

Вот оно. Сам подошёл. Сам попросил, хоть и завернул просьбу в приказ. Я чуть усмехнулся и кивнул на его инструментальный ящик.

— Я показываю, как надо, и помогаю с одной кулисой. Ты даёшь мне кордовую щётку и хороший шабер из своего ящика до конца смены. И больше не называешь меня выродком, ублюдком и всяко разно.

— Чего-о? — протянул дед, багровея.

— Ты хотел посмотреть, как я работаю. А я хочу работать нормальным инструментом. Всё честно.

После этого уже можно вести к твоему существующему:

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— После скажу, — победно усмехнулся я.

Я шагнул из своей тени в их освещенный квадрат. Подошел вплотную, глядя на изуродованную заготовку.

— Ударишь киянкой — расплющишь паз к чертовой матери. Тогда эту кулису только в переплавку, — спокойно произнес я.

Дед Матвей резко обернулся.

— Так сделайте, вырод!.. — выкрикнул Матвей и одернул себя.

Воспитательный процесс в силе.

Вновь все остановили работу и стали глазеть на очередной акт явно полюбившегося цехового спектакля. Вот только не хочется мне быть актером, не мое это.

— Рубль… Никак иначе, мой рубль. И я начинаю работать, — сказал я, предлагая мировую.

Оставлял я только за собой один козырь — не предложил сделать всю работу за деда и его нерадивого ученика.

Началась борьба взглядов. Матвей Ильич прожигал меня своими глазами с прищуром. Я смотрел спокойно, ровно, словно бы и в никуда. Так что получалось, что это он со мной борется. А я только жду решения мастерового.

Через несколько секунд он понял — сколько бы стрел ни метал он взглядом, они до меня не долетают. Растворяются в воздухе.

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— Кордовую щетку. И шабер из инструментальной стали. Из твоего личного ящика, — сделав небольшую паузу, я добавил: — До конца смены.

— Конечно, до конца. А на большее и не дал бы. Это как бабу свою тебе… мал ты еще по бабам-то, — Матвей сплюнул и пошел к своему инструменту.

И я тихо, чтобы никто не услышал…

— Получается, что бабу свою ты мне на смену отдал бы…

К слову, что-что, но станок у него был прибран, а инструмент разложен и протерт тряпками начисто. Не пропащий он дед. Ленивый, выгоду во всем ищет — это да. Но и с понятием. Мог бы, будь в нём поменьше привычной наглости мастера, и сам с браком разобраться.

— Ну гляди, Прошка, ежели сломаешь жало — я тебя в котле с мазутом утоплю, — выплюнул он.

— Оставьте это. Сейчас закончу и сделаю, если только вы с ним уже не убили кулису, — деловито сказал я.

— Едрит твою налево, деловой-то какой стал… — пробурчал дед, но, по всей видимости, понял, что продолжать свою политику по приструнению и приручению меня себе дороже, и зажевал губу.

Я молча подошел к дедову ящику и сам подобрал сокровища, а потом вернулся в свой угол.

— Сейчас зачищу и вернусь, — сказал я.

Я подвесил керосиновую «летучую мышь» пониже, так, чтобы ее желтоватый дрожащий свет бил прямо на станину токарного станка. Зрелище было по-прежнему жалким, ведь вычистил я только винт — но сейчас я видел не ржавчину, я видел перспективу.

— Ну, поехали.

Я взял кордовую щетку и с размаху опустил ее на пропитанную керосином направляющую.

— Ших! Ших! Ших!

Я прижал грань шабера к резьбе винта и с нажимом потянул на себя.

— С-с-с-скр-р-рть… — раздался высокий, поющий звук срезаемого металла.

Из-под лезвия змеей поползла тончайшая, с волосок, ржавая стружка. Я шабрил винт канавка за канавкой, снимая въевшуюся «оспу» коррозии до чистого, белого металла. Это была хирургия. Одно неверное движение — и я срежу профиль резьбы.

— И не лень те, паря, жилы рвать? — раздался густой голос над ухом.

Я вздрогнул и оторвался от работы. Рядом стоял Данила Емельянович. Усатый мастеровой облокотился на мой верстак, невозмутимо пуская под потолок сизые кольца дыма от толстой самокрутки. В его глазах, смотрящих из-под козырька замасленного картуза, плясали смешинки.

— Инструмент, дядь Данил, чистоту любит, — ответил я, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Мертвый станок деталь не выточит.

Данила хмыкнул, стряхивая пепел прямо на земляной пол.

— Глупый ты еще. У нас на заводе за такое по головке не гладят. Эрасту Никитичу, управляющему нашему, твоя чистота до одного места. Ему план нужен, работу знай молоти. А станок этот, над которым ты битый час теперь порхаешь, списан давно. Ты сейчас его вылижешь, а завтра придут грузчики и в лом уволокут. Станков должно быть пять в цеху? Будет. А старый ли, новый, то не сильно беспокоит начальство, — объяснял мне ситуацию мастер.

— Не сочти за неуважение, но не курил бы ты тут, дядька Данила. Я керосином все тут смазывал, полыхнет, не дай боже…

Тут же мастеровой, негромко хмыкнул, спрятал цигарку.

— Спасибо, — сказал я.

Стоило поблагодарить хотя бы уже за то, что он пришёл ко мне с советом, хоть и не был с ним согласен.

— Зря ты… все едино уволокут, — повторил тот, посматривая в сторону Матвея, который бурил нас тяжелым взглядом.

— Не уволокут, — жестко сказал я. — Если он завтра утром даст первую стружку — не уволокут. Капиталисты, хозяева наши, то бишь, деньги считать умеют. А хороший токарный станок стоит сколько? Много!

— Ну-ну… Счетовод, — пробормотал он, вытирая усы. — Ладно, посмотрим, чего твоя арифметика стоит. А завтра воскресенье. В церкву идти нужно.

— Данила, отойди от ученика мого! — закричал дед Матвей. — Нехай доделывает!

Мастер хмыкнул, развернулся и вразвалочку пошел к своему месту. Однако хотя я и упорствовал, казалось, разговором нашим он всё же доволен.

А я вернулся к работе. Финальный этап. Я взял кусок наждачного полотна, плеснул на него немного чистого машинного масла из найденной масленки и начал шлифовать направляющие тисков. Смесь масла и абразива превратилась в полировочную пасту.

Я тер губки тисков до тех пор, пока руки не начало простреливать судорогой. Зато рыжая пыль исчезла окончательно. Под лучами керосиновой лампы металл засиял холодным, агрессивным блеском вороненой стали. И это, черт возьми было так красиво, что хотелось даже немного постоять, созерцая.

Но некогда. Я взял масленку с длинным медным носиком и щедро пролил чистое, густое масло на очищенный ходовой винт и в салазки.

Момент истины.

Я ухватился за тяжелую чугунную рукоять тисков и с силой крутнул ее.

Механизм, молчавший годами, издал тихий, сытый чавкающий звук и… поддался. Массивная подвижная губка поехала вперед плавно, без единого рывка, скользя по масляной пленке, как корабль по воде. Я крутнул ручку в обратную сторону, расширяя зазор — губка послушно пошла назад. Идеальное сведение. Мертвая хватка.

Я тяжело оперся руками о верстак, глядя на свою работу. Руки дрожали от усталости, лицо было покрыто черной коркой сажи и керосина, но внутри разливалось горячее, ни с чем не сравнимое чувство триумфа.

В этом грязном, равнодушном цеху образца 1887 года я отвоевал свой первый плацдарм. Мое рабочее место было живо. Я справился. Должны и эти, Эраст с Рудольфом, заметить, оценить.