Глава 8

Глава 8

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

Я посмотрел на творение дел рук своих, и в этом взгляде была не только гордость, но и ощущение, что многое ещё впереди. Конечно же, я тут пока видел не всё — лишь ту часть, что сумел привести в порядок: очистил от ржавчины то, что вздымалось на поверхность.

— Едрит твою в дышло, — сказал я, когда, нагнувшись, рассмотрел на корпусе станка какую-то морду ближе к валу, — На кой ляд тут волк кованый? Это сколько ты стоишь, монстроподобная красота, что еще столько украшательств? А они тебя на свалку… Так хоть бы в музей.

Именно так, монстроподобная красота — в этом была сила и величие: грозная, массивная, словно бы так и рвалась ожить прямо в этих стенах. В этом было и уродство: много ненужного металла, неуместного изящества. Весь станок казался мне не просто механизмом, а неким древом, чьи ветви и узлы сплетены так тесно и искусно, что каждый изгиб, каждая крошечная россыпь искр казались частью художественной симфонии. И морда под станиной так и глядела: мол, плохо будешь работать, что-то откушу. И если рабочий — парень рослый, то откушено будет то самое.

Не все было очищено, но уже угадывались контуры. И я, признаться, человек искушенный, и то засмотрелся, как по боковым граням тяжелой рамы змеилась затейливая художественная ковка. Это была не штамповка, а настоящая ручная работа кузнеца — холодная, черная лоза из переплетенных стальных прутьев, украшенная тяжелыми, будто изрубленными зубилом дубовыми листьями.

Выше громоздились бронзовые шестерни и тяжелые маховики с потемневшими от чужого пота деревянными рукоятями. От долгого контакта с маслом и воздухом бронза покрылась благородной зеленоватой патиной, которая в неверном свете вспыхивала тусклым, болотным золотом.

Но главным, завораживающим элементом этой индустриальной скульптуры была передняя бабка — сердцевина механизма, где крепился главный вал. Металл здесь утолщался, поднимался вверх и скульптурно перетекал в жуткую, детально выкованную и доработанную резцом морду разъяренного зверя. Волк… нет, гаргулья. Точно, именно она.

Я сознательно не стал чистить её… мою Гаргулью… полностью: сейчас на это ушёл бы целый день до звонка. Но даже и так видно было: станок-то дорогой, крайне дорогой, и работали над ним мастера от Бога. Так бывает, когда инженер, или, скажем, кузнец — он же и художник, и настоящий поэт своего дела.

Разумеется, такой аппарат не заработает сам по себе, как живой организм. По понятным причинам здесь не было видно ни одного провода, ни вилки в розетке. В цеху привод общий, подвешенный к потолку, и именно от него работал цех, будто один большой механизм.

Гудели паровые машины, как стражи, держали под контролем этот вал, создавая ту ритмику, без которой никакой станок не сможет жить. Чтобы запустить Гаргулью, нужно было нечто большее, чем просто искры и желание: требовались кожаные ремни, чтобы подсоединить станок к общему заводскому валу. Хотя и тогда он требовал бы доработки и установки дополнительных узлов.

— Матвей Ильич, принимай работу! — сказал я и рукавом своей холщовой рубахи протер часть механизма.

Я видел, как в глаза ему ударил блеск от поверхности, которую я только что отполировал.

Принимая работу, дед провёл пальцем по шпинделю, на пол-оборота его провернул, чтобы убедиться в плавности.

— Пухнет от ржавы, как и было, — пробормотал он недовольно.

— Было? И шпиндель крутился? — ехидно спросил я.

— На подшипнике ещё ржавчина, — Матвей как ребенок обрадовался, найдя рыжие пятна.

— Шпиндель-то вращается? — спросил я, так же не желая отставать. — Станок работает. А расчистить его полностью о ржавы и двух смен не хватит. Но это можно.

Мы стояли рядом с монстром из чёрного чугуна — огромным, тяжёлым, созданным руками мастеров, чьё наследие было словно бы выгравировано в каждой складке металла.

В потёмках и глухом грохоте цеха возникала сцена, похожая на дуэль взглядов: я сдерживался, Матвей Ильич — следил за каждым жестом, словно готовый выцепить любую, даже и мельчайшую ошибку.

— Добре, оставляй! Иди кулисы доделывай. Все ж рубль отдал, — Матвей Ильич вдруг хитро прищурил глаза.

— То-то что рубль, Матвей Ильич. Мне даденый! — сказал я и протянул руку.

Старик машинально протянул руку в ответ. Пожали… А потом он вдруг опомнился, что руку пожал мальцу, было встрепенулся, но… Поздно уже.

— А хочешь еще полтину? — не сразу, но скоро Матвей пришел в себя.

В тусклом свете керосиновой лампы его морщинистое, измазанное сажей лицо показалось мне маской старого лицедея. Густые брови сошлись на переносице, а в уголках глаз затаилась какая-то своя, тёмная мысль.

В чём подвох? Я буквально кожей почувствовал, как напрягся воздух между нами. Напрямую, конечно, не спросишь — всё равно правды не скажет, только обматерит. Но нутро мне подсказывало: не таков этот прожженный дед, чтобы вот так просто, по щелчку, распрощаться с целым рублём. Где-то он ещё собирался выгадать своё, а может, и подгадить мне.

Но мне обещанный рубль, потом и полтина… было не просто в радость — он был фактором выживания. Ещё бы знать, где его отоварить прямо сегодня, как только гудок возвестит о конце смены. Наверное, лучше всего разыскать рынок да накупить провизии.

Не стоило и думать о еде, потому что в тот же самый момент живот скрутило так, что я едва не согнулся пополам. Он заурчал громко, протяжно, настойчиво требуя еды, сжигая последние крохи энергии в моём истощенном теле.

— За что платишь? — спросил я.

А потом пришло понимание… Усмехнулся.

— Мое жалование за день, а рубль — это в дополнение…

— Да ты нешто попутал, — сказал мастеровой.

Дед Матвей словно издевался. Именно в этот момент он отошёл в сторону, уселся на перевернутый ящик и неспешно, с садистской вальяжностью раскрыл свой тряпичный тормозок.

И оттуда… Боже, оттуда в тяжелый, промасленный воздух цеха ударил такой аромат, что у меня помутилось в голове. Это был запах настоящей, деревенской колбасы. Не той синтетической массы, которую будут продавать в супермаркетах будущего под самыми разными наклейками и обещаниями, а живой, плотной, с густым духом ольхового дыма — видимо, на щепах ольхи её и коптили.

Запах крупно нарубленного мяса, щедро сдобренного чесноком и перцем, забитого в натуральную кишку, ударил по моим рецепторам с силой кувалды. Я даже не видел колбасу толком в полумраке, я просто по-пёсьи учуял её.

Перед глазами мгновенно вспыхнули яркие, почти галлюцинаторные образы истекающего жиром среза. Даже скулы свело, так хотелось сжать зубами этот кусок.

Мир перед глазами качнулся, поплыл темными пятнами. Колени дрогнули. Но нужно было работать. Брак сам собой не превратится в готовую и годную деталь.

Первую кулису я решил довести тем же способом, каким вчера показывал работу перед Циммерманном. Никаких чудес, никаких секретных машин будущего. Подпиленная фреза, Г-образный вороток, руки, глазомер и терпение.

Я вставил фрезу в вороток, подвёл к началу дугового паза и чуть навалился корпусом. Металл ответил сухим, злым визгом. Фреза вошла туго, словно железо не хотело отдавать свою ошибку. Я провернул вороток на короткий ход и сразу остановился.

— Чего встал? — спросил Ульян, вытягивая шею.

— Думаю, — ответил я.

— А чего тут думать?

— Вот поэтому ты и будешь смотреть молча.

Я вытер паз ветошью, взял сухарь и провёл его по дуге. На последней трети он снова прихватил, встав колом. Значит, ступенька ещё жива. Не большая, почти волосок, но для механизма и волосок — уже забор, если он торчит в неправильном месте.

Я снова поставил фрезу, провернул вороток, снял тончайшую стружку и опять проверил сухарём. Теперь тот прошёл дальше, но в самом конце всё равно упёрся. Ещё один короткий проход. Ещё проверка.

На третий раз сухарь пошёл ровно. Без хруста, без рывка, без этого противного заедания, от которого у любого нормального механика начинал чесаться затылок. Я провёл его туда и обратно, потом ещё раз, уже быстрее. Ход был чистый.

— Вот, — сказал я, тяжело выдыхая. — Так оно должно работать.

Ульян смотрел на кулису так, будто я не железо пригнал, а вылечил больную лошадь от падучей. Глаза у него были круглые, чумазая нижняя губа отвисла.

— И все так? — спросил он.

Я посмотрел на груду кулис и сухарей, сваленных рядом, и мысленно выругался.

Ручной способ годился, чтобы доказать принцип. Чтобы спасти одну деталь. Чтобы ткнуть начальство носом в ошибку. Но партию так не вытянуть. На каждую кулису уходило слишком много времени: поставить, снять волосок, проверить, снова снять, снова проверить. К концу смены мы успеем сделать треть, а может, и меньше. Потом дед Матвей проснётся, важно почешет бороду и объявит, что ученики у него криворукие.

Нет. Так не пойдёт.

Я поднял взгляд на станок Матвея. Не на моего ржавого покойника в углу, а на рабочий, привычный для цеха станок, которым старик пользовался сам. Там можно было сделать то же самое быстрее: выставить кулису, подвести фрезу к проблемному участку, снять ступеньку коротким контролируемым проходом, потом проверить сухарём. Не гнать вслепую, не превращать партию в одинаково испорченную кашу, а ускорить именно ту операцию, которую я сейчас делал руками через боль и надрыв.

— Понесли кулису к станку, — сказал я.

Ульян моргнул.

— К какому ещё станку?

— К Матвееву.

Он даже побледнел под копотью.

— Ты сдурел? Матвей Ильич не велел.

— Матвей Ильич ест.

Мы оба посмотрели туда, где старый мастеровой уже управился со своим тормозком, устроился на ящиках у стены и начал клевать носом. Через несколько мгновений он захрапел. Сначала тихо, потом увереннее, потом уже так, будто лично приводил в движение все ремни под потолком.

Ульян сглотнул.

— Проснётся.

— Не проснётся.

— А если проснётся?

— Значит, увидит, что ученики работают, пока мастеровой брюхо отлёживает. Бери второй конец.

Он ещё секунду смотрел на меня с ужасом, потом всё-таки подхватил кулису. Та была тяжёлая, скользкая, холодная, с въевшимся маслом по краям. Мы вдвоём поволокли её к станку Матвея, стараясь не уронить себе на ноги. В прежнем теле я бы такую железку поднял и поставил почти без злости на мир. В этом теле каждая переноска превращалась в испытание сухожилий, костей и гордости.

Поставили.

Я уложил кулису на стол, выставил дуговой паз под фрезу, проверил перекос пальцами, подтянул зажимы и только потом взял ту самую подпиленную фрезу. Инструмент был правильный, но опасный. Я вчера снял с неё лишнее, чтобы шейка проходила глубже по дуге и режущая кромка доставала до самого проблемного места. Теперь она добиралась куда надо, но стала слабее. Чуть передавишь, чуть заведёшь дальше нужного — и сломаешь её, как сухую лучину.

— Смотри сюда, — сказал я Ульяну.

— Смотрю.

— Вот начало проблемного места. Видишь?

— Вижу.

— Врёшь. Но ничего, сейчас увидишь.

Я взял кусочек угля и поставил короткую метку возле начала хода. Потом вторую — там, где фрезу надо было остановить. До стенки паза оставалось совсем немного. Именно там и жила опасность.

— Ведём до этой метки. Дальше нельзя.

— А если дальше?

— Фрезу сломаешь. Паз завалишь. Деталь в лом. Потом Матвей снимет с тебя шкуру, высушит и будет ремень из неё кроить.

Ульян дёрнул кадыком.

— Понял.

— Хорошо, если правда понял.

Я подвёл фрезу, дал короткий ход и остановился ровно у метки. Металл снялся тонкой стружкой. Не много. Как раз столько, сколько надо было, чтобы убрать ступеньку и не испортить геометрию. После этого я вытер паз ветошью и вставил сухарь.

Тот прошёл почти чисто. В конце чуть прихватило.

— Ещё волосок, — сказал я.

— Какой волосок? — не понял Ульян.

— Рабочий волосок. Молчи.

Ещё короткий проход. Проверка. Теперь сухарь пошёл как надо.

Я невольно улыбнулся. Вот оно. Не разовый фокус, а процесс. Ещё сырой, ещё кустарный, но уже процесс.

По уму, на нормальном заводе я бы выставил размер, сделал контрольную операцию, проверил шаблоном и погнал серию. Но здесь каждая деталь жила своей отдельной кривой жизнью. Где-то паз был шире, где-то сухарь толще, где-то радиус уходил в сторону на тот самый волосок, от которого потом вся сборка вставала колом. Снять со всех одинаково — половину испортить. Оставить как есть — сорвать работу.

Значит, работать надо парами.

— Улька, уголь бери.

— Зачем?

— Затем, что порядок делать будем. На кулисе ставь одну черту. На сухаре — одну. Это первая пара. Потом две черты. Потом три. Перепутаешь — всё опять закусит.

— Они же одинаковые, — пробормотал он.

Я посмотрел на него.

— Одинаковые они только для того, кто железо в руках не держал. Ставь черту.

Ульян хотел огрызнуться, но передумал. Видимо, живот ещё помнил мой утренний урок. Он взял уголь и поставил на кулисе кривую чёрную черту. Потом такую же на сухаре.

— Ровнее, — сказал я. — Это не забор соседу мажешь. По этим чертам потом люди будут понимать, что к чему.

Он сопнул и вывел вторую черту уже старательнее.

Дальше пошёл ритм.

Ульян подавал кулису. Я выставлял её, зажимал, подводил фрезу и делал короткий проход. Останавливался у метки. Проверял сухарём. Если цепляло — снимал ещё чуть-чуть. Если шло ровно — пара уходила в сторону, отдельно от остальных.

Кулиса с одной чертой. Сухарь с одной чертой.

Кулиса с двумя. Сухарь с двумя.

Кулиса с тремя. Сухарь с тремя.

Через несколько деталей Ульян перестал путаться. Даже двигаться стал иначе: не как подзаборный щенок, который ждёт пинка, а как худой, грязный, но уже полезный помощник. Он подносил следующую кулису заранее, вытирал паз ветошью, подавал сухарь, смотрел, где цепляет. Ума у него за полчаса, конечно, не прибавилось, но появилась внимательность. Для начала и это уже роскошь.

Матвей храпел. Цех грохотал. Фреза визжала. В животе пустота выкручивала внутренности так, будто там поселился голодный зверёк и теперь грыз меня изнутри. Но работа шла, и это было главное.

Последнюю пару я доводить до конца не стал.

Не испортил. Не запорол. Просто оставил ступеньку почти нетронутой. Сухарь входил в паз, проходил немного и вставал. Деталь требовала ровно той операции, которую мы только что проделали со всеми остальными.

Ульян заметил.

— Ты чего? — шепнул он.

— Страхуюсь.

— От чего?

Я посмотрел туда, где на ящиках похрапывал Матвей.

— От людей.

— А если проверят?

— Вот пусть и проверят.

Ульян ничего не понял. И хорошо. Если бы он понял всё сразу, я бы насторожился.

Матвей проснулся резко, словно его ткнули шилом под ребро. Сел на ящиках, моргнул, огляделся и увидел разложенные парами кулисы, угольные черты на металле, Ульяна у станка и меня возле фрезы.

Лицо его налилось кровью.

— Вы чего тут понаделали, ироды⁈ — взревел он, вскакивая. — Кто дозволил станок трогать? Кто велел на казённом железе черти ставить? Это что за богадельня⁈

— Работа, Матвей Ильич, — сказал я спокойно. — Брак исправлен. Почти весь.

— Почти⁈ — дед аж задохнулся. — Я тебя сейчас самого почти исправлю, щенок паршивый!

— Дед, а если кулиса или сухарь тебе на голову упадет? — зло сказал я. — Старик, хватит, сука, хаить меня. И полтину!

Я протянул руку.

— А!

— Напильник мля на! Деньги! — уже терял я терпение.

И скоро руку согрела и полтина.

Рубль — целая серебряная монета — уже грел мне бедро сквозь грубую ткань штанов. Ударяясь о полтину, две монеты грели вдвойне приятным теплом. Много это или мало в здешних реалиях? Я ещё не знал наверняка. Но та, загнанная подальше память пацана подсказывала со своего чердака — это якобы много, коротко сказать, дохрена. Правда, у каждого свои эти самые «дохрена», и эти мы ещё измерим.

Ну, наверное, на кольцо той одуряюще пахнущей деревенской колбасы и свежий каравай хлеба — всё то, что так смачно, с первобытным чавканьем запихивал себе в рот на моих глазах Матвей, — хватит. А может, и на большее останется.

Конечно, тут это надо будет ещё суметь добыть после гудка. Супермаркетов с круглосуточными вывесками по дороге на фабрику я как-то не приметил, да и у моей здешней сестрицы с мамой смартфонов с приложением доставки еды явно не водилось.

Но главное сейчас было в другом: заветная серебрушка и… еще одна серебрушка, но помельче, надежно и аккуратно покоились в моем левом кармане. Как же хорошо, что чутье заставило меня переложить! Правый-то карман оказался с дырой. Вот была бы катастрофа, если бы я посеял свои первые, потом и кровью заработанные деньги в мазутной грязи цеха!

— Тебя собака покусала? — спросил Матвей, но уже так, с опаской.

— Сталина на вас нет, — сквозь зубы пробурчал я, стряхивая металлическую пыль с рукава.

— Кого?

— Отстали… на… от меня! — сказал я.

Дед отшатнулся. А меня заботили другие вопросы. Полтину сохранить хочу на черный день, если конечно, этот день и не есть самый черный.

Уже знаю место, видел кирпич один, что держится на честном слове. Вот за него и спрячу полтину. Нужно иметь запас хоть какой. Пригодится. Да и нет уверенности в том, что за забором завода меня не встретит кто-то, кто захочет забрать себе мои кровные. Я отдавать не собираюсь, но ведь не двужильный и не мастер-рукопашник.

— Учись! — бросил я своему напарнику, сдувая стружку с только что выведенной блестящей фаски. — Что отвлекся? А ну вернулся к станку!

Ульян действительно уже отошёл к стене. Он деловито опёрся о неё плечом и локтём, вальяжно скрестив ноги, и с ленивым превосходством наблюдал за тем, как я глотаю пыль.

— А ты мне не указ, — процедил он, презрительно скривив тонкие губы. — И вовсе я тут старший ученик. Мастеровой ушел, значит, то я тебе указывать буду.

— Эк ты заговорил!

— А то! — не понял моего сарказма малец.

Меня даже на мгновение оторопь взяла. Я, конечно, знал, что люди, в целом — двуличные существа, а у некоторых так и с десяток личин под кожей прячется. Но ведь этот тщедушный только что, буквально минуты назад, смотрел на меня умоляющими, испуганными глазами, даже тяжелую кулису перехватывал так, чтобы большую часть веса взять на себя — лишь бы я продолжал работать с ним рядом. Но стоило только деду Матвею закрыть глаза и захрапеть, как вся покорность испарилась, словно капля воды на раскаленной печи. Вылезла прежняя подзаборная спесь.

— Одной хитростью да ленью мастеровым никогда не станешь, — спокойным, монотонным голосом принялся я пояснять малолетнему идиоту за жизнь. — Матвей Ильич тоже не всегда таким пузатым барином был, я думаю. Посмотри-ка на руки его — они натруженные, в шрамах да мозолях.

— А ты бы не тявкал, кабысдох, — Ульян, как видно, окончательно расслабился.

Он даже не дёрнулся с места, обратно к станку, а ведь работа только начата. Мало того, этот наглец, не отрывая от меня вызывающего взгляда, потянул к себе чистый деревянный ящик — тот самый, который я с таким трудом нашел в углу, очистил и приготовил, чтобы хранить инструменты в порядке. Пусть не сразу, но я соберу свой набор. Ульян же явно собирался пристроить на это, в будущем священное, вместилище инструмента свой зад.

Терпение моё лопнуло, так что даже слышен был, кажется, некий треск. Я сделал несколько плавных, скользящих движений корпусом, делая вид, будто собираюсь просто обойти массивный станок по дуге в сторону Ульяна. Шаг, второй. Пацан даже не успел моргнуть, как я уже стоял вплотную к нему.

— Ух! — резко, на выдохе, я зарядил короткий, жесткий хук кулаком прямо ему в «солнышко».

Не в полную силу, конечно. Так, ради острастки, чтобы сбить хвастуну дыхание и выветрить дурь из головы. Мальчишка коротко охнул, мгновенно согнулся пополам, хватая ртом прокопченный воздух цеха, и отшатнулся от моего ящика.

А я стоял над ним с абсолютно непроницаемым лицом, хотя внутри неприятно дернулась совесть. А еще и плечо заломило, теперь попробуй-ка за следующую деталь возьмись. Пусть я и расходился, пусть мышцы от работы в момент прогрелись и перестали так уж адски ныть, однако я бы не назвал себя целеньким и здоровеньким.

Да и сбитые костяшки ещё со вчера не зажили, и новый удар отозвался острой, пульсирующей болью. Но теперь нельзя показать, что мне больно, что у меня есть слабые места Я лишь холодно смотрел сверху вниз на наглого щенка, а вернее, на его макушку, ведь он пока ещё и распрямиться не мог.

— Слушай меня внимательно, — процедил я, наклонившись к самому его уху, чтобы мой голос не перекрыл для всех гул паровых машин, но вот по нему ударил прямо в цель. — Это я ещё спускаю с рук Матвею то, что он лается на меня, что цепной пёс. Он и годами старше, и мастеровым тут поставлен не зря. А ты — голь подзаборная. С уважением ко мне будешь относиться, понял? Я тебя не трогаю и ты меня не трогаешь. Но заруби себе на носу: больше я тебе ни в чём не помогаю. Пальцем не пошевелю. Разве что ты прилюдно, при всём честном обществе, в ноги мне поклонишься и попросишь об этом — так, чтобы каждый в цеху услышал. Уразумел, Улька?

Мальчишка, всё ещё сутулясь и держась за ушибленный живот, поднял на меня округлившиеся глаза. В них плескался неподдельный шок, смешанный с животным страхом.

— Ты же… ты же не был таким, — просипел он, глотая спёртый, пропитанный металлической пылью воздух. — Да тебя ж напугать было…

Я не стал вступать в дискуссии. Мой взгляд стал тяжелым и холодным, как чугунная станина позади нас.

— Ты. Меня. Понял? — отчеканил я ледяным тоном.

Ульян сглотнул вставший в горле ком и часто-часто, почти судорожно закивал головой. Понял. Ещё как понял.

Я отступил на шаг. На самом деле внутри скребли кошки. Ну вот что это получается — я, старик, умудрённый сединами и проживший целую жизнь, только что ударил мальчонку. Пусть он сорванец, хулиган, пусть огрызается и ведет себя как маленький шакал, но ведь это не по чести. Не по силам. Нельзя применять силу к тому, кто слабее. Этого волчонка бы пригладить по шерсти, подкормить да…

Но тут же суровая реальность подправила мне мысли: а слабее ли? Я скосил взгляд на свои руки, на свой впалый живот под грубой холстиной. Я выгляжу ещё худее его: замордованный, насквозь прокопченный, чумазый доходяга. Обувка моя — и вовсе рваньё, готовое развалиться прямо на ходу. Так чего тут смущаться и играть в благородство? В этой волчьей стае нужно принимать те правила игры и те физические данные, которыми я сейчас обладаю. Иначе просто сожрут.