Глава 11 · Спасательный круг

Двухэтажка встретила меня снова. Дом моего детства, дом моих кошмаров — но сейчас это всё не имело значения, совсем никакого, потому что единственное, что имело значение, это Марика.

Я влетела в подъезд, перепрыгивая сразу через две ступеньки и цепляясь за облезлые перила. А через минуту уже снова колотила в дверь родителей обеими кулаками, не заботясь о том, что слышат соседи.

Не думая ни о чём, кроме того, чтобы узнать, где моя сестра.

— Открывайте! — орала я, и голос срывался на визг. — Где Марика⁈ Открывайте немедленно!

Дверь распахнулась почти сразу, будто он стоял за ней и ждал, и на пороге появился отец — теперь почему-то красный, потный, с каплями пота на висках и расширенными зрачками.

Руки его тряслись мелкой дрожью, которую он пытался скрыть, сжав кулаки.

Опять на дозе. Чёртов наркоман. Меня не было минут десять!

— Снова ты⁈ — рявкнул он, нависая надо мной всей своей тушей, и я инстинктивно отшатнулась от брызг слюны. — Это ты её куда-то дела⁈ Призналась, сука! Где спрятала девчонку⁈

Он шагнул ко мне, и я почувствовала знакомый страх — тот самый, из детства, когда я была маленькой и беззащитной.

Но сейчас я уже не маленькая, сейчас я боюсь не за себя, а за Марику, которая где-то там, одна. Может быть, напуганная или замёрзшая.

— Я⁈ — не поверила своим ушам я, и это было настолько абсурдно, настолько безумно, что даже не могла сразу осознать этого обвинения. — Какого чёрта⁈ Я весь день на работе была! С девяти утра! Где Марика⁈ Что вы с ней сделали⁈

— Не лги мне! — отец шагнул вперёд ещё раз, загоняя меня в угол, и я упёрлась спиной в холодную стену лестничной клетки напротив квартиры. Некуда больше отступать. — Ты её прячешь, хочешь забрать! Думаешь, я не знаю⁈ Думаешь, я дурак⁈ В прошлом году тоже самое было и что?

— Я забочусь о ней, потому что вы, скоты, даже накормить её нормально не можете! — выкрикнула и слёзы хлынули сами собой, горячие, злые, наполненные всей болью и яростью последних лет. — Где она⁈ Скажи, где моя сестра!

За его спиной появилась мать — бледная, с растрепанными жирными волосами, свалявшимися в комья.

В грязном застиранном халате, из-под которого торчала рваная туника. Она качалась из стороны в сторону, держась за косяк костлявой рукой с обломанными ногтями, и глаза её были мутные, пустые, словно там никого не осталось.

Не осталось моей матери.

— Вячеслав, может, она правда не брала… — пробормотала она невнятно, заплетающимся языком, продолжая качаться. — Может, сама куда ушла…

— Заткнись! — рявкнул отец, даже не оборачиваясь, и мать послушно замолчала, только продолжая свой монотонный танец-качку из стороны в сторону. — Заткнись, я сказал!

Потом он снова уставился на меня тяжёлым взглядом, в котором не было ничего человеческого. Только ненависть и параноидальная подозрительность, которую я так хорошо знала и которой боялась всё своё детство.

— Где она? — повторил он тише, но от этого ещё страшнее, почти шёпотом, от которого по спине побежали мурашки. — Говори, пока я добрый. Потом будет хуже.

Ярость вспыхнула во мне так ярко и горячо, что на миг заглушила и страх, и боль, и усталость — всё, оставив только бешенство. Потому что как он смеет, как вообще смеет обвинять меня, когда это они довели ребёнка до того, что она сбежала из дома! Опять!

— Я НЕ ЗАБИРАЛА ЕЁ! — заорала ему прямо в лицо, не отступая больше ни на сантиметр, глядя ему в глаза, несмотря на страх. — Вы сами, скоты, довели ребёнка! Марика от вас сбежала! От ваших пьяных рож! От наркоты вашей чёртовой! От того, что вы её даже не кормите! Она голодная ходит, в рваном, сколько бы я одежды ей не притаскивала! А вы только бухаете и колетесь, твари!

Удар пришёлся мне в лицо так быстро, что я даже не успела среагировать.

Тяжёлая ладонь отца, грубая и мозолистая, с размаху врезалась в щеку, и голова дёрнулась в сторону от силы удара.

В глазах вспыхнули белые искры боли, в ушах зазвенело, и я покачнулась, но устояла на ногах, упершись спиной в холодную стену, А во рту только привычный металлический, такой соленый вкус крови.

— Не смей так со мной разговаривать! — прошипел отец, занося руку для нового удара. И я с отупением следила, как кулак его сжимается, видела желание избавиться от меня в его глазах. — Я твой отец! Слышишь⁈ Ты мне должна по гроб жизни!

— Ты — никто! — сплюнула кровь ему под ноги, прямо на стоптанные тапки, чувствуя, как внутри что-то окончательно рвётся. — Ты — кусок дерьма, который не заслуживает называться отцом! Ты животное! И я найду Марику! И когда найду — ты её больше никогда не увидишь! Слышишь⁈ НИ-КО-ГДА!

Я развернулась и побежала вниз по лестнице, не оглядываясь, пока за спиной раздавался его рёв — нечеловеческий, звериный — и топот тяжёлых ног.

Но я уже вылетела на улицу, в холодный вечер, почти ночь, прочь от этого кошмара, который преследовал меня всю жизнь.

Снег усилился, смешиваясь с дождем, и холодные хлопья таяли на горячем от слёз и крови лице, смешиваясь с солёной влагой, пока я стояла посреди двора, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, куда бежать дальше.

Темнота уже завладела всем вокруг, фонари здесь давно практически не работали. Их разбили ещё при установке все, кроме одного, и никто не чинил. Вокруг только лужи, снег и грязь, заброшенные гаражи на краю двора с покосившимися воротами и детская площадка с ржавыми качелями, на которых никто никогда не качался.

И тут меня осенило — заброшка! Старый недостроенный дом за гаражами, который начали строить ещё в двухтысячных и бросили, где переодически обитали бомжи, наркоманы и местная шпана. Марика иногда пряталась там, когда родители особенно буйствовали.

Я знала, один раз нашла её там — дрожащую, испуганную, с заплаканными глазами, среди бетонных плит и битого стекла. Тогда отругала её, запретила туда ходить, но она же маленькая, она могла забыть, могла испугаться и спрятаться там снова.

Бросилась туда, скользя по грязи, продираясь сквозь заросли бурьяна и крапивы, царапаясь о ржавую сетку забора, крича её имя в темноту:

— Марика! — старательно вглядывалась в черноту впереди, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой кромешной тьме. — Марика, это я, Ася! Малышка, где ты⁈ Откликнись!

Только эхо отвечало мне, и завывание метели в пустых проёмах окон заброшенного здания, которое возвышалось передо мной как мрачный памятник.

Я забралась внутрь, освещая путь экраном телефона — тусклый свет почти ничего не давал, только заставлял тени плясать по стенам. Обошла все пустые комнаты — залитые водой, с провалившимися полами, с торчащей из бетона арматурой, которая цеплялась за одежду.

Спустилась в подвал, где было по щиколотку ледяной воды и пахло плесенью так сильно, что тошнило.

Поднялась на второй этаж по опасной лестнице без перил, держась за стену и молясь, чтобы ступени не рухнули под ногами. Чтобы бетон выдержал ещё немного.

Нигде. Никого.

Паника росла с каждой секундой, обвивая горло холодными пальцами, сжимая грудь так, что становилось трудно дышать.

И мысли неслись безостановочно — что, если она где-то ещё, что, если она ушла далеко, что, если она на улице, замерзает, что, если…

Нет. Не думай об этом. Не сейчас.

Я выбралась из заброшки, тяжело дыша, цепляясь за стену, и оглянулась по сторонам, пока руки тряслись. Ноги стали ватными, а в голове билась только одна мысль: куда ещё, где искать, как её найти в этой темноте, в этом районе, в этом городе?

Телефон в кармане завибрировал, и я вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив его.

Выхватила его дрожащими, замёрзшими пальцами и посмотрела на экран.

Алиса.

Время — почти девять вечера, перевела взгляд на тёмный двор вокруг, на падающий снег, на свои испачканные в грязи руки, на пятна крови на рукаве — и нажала на зелёную кнопку, поднося телефон к уху холодной рукой.

— Алис…

— Ася! — голос подруги был взволнованным. — Господи, наконец-то! Ася, ты где⁈ Мы же договаривались встретиться вечером у меня! Я пришла с работы, а ты не отвечаешь! Я тебе раз десять звонила, потом писала! Только с третьего раза дозвонилась! Что случилось? Ты в порядке?

Я открыла рот, чтобы ответить, но голос застрял в горле, перехваченном подступающими рыданиями, которые я пыталась сдержать.

Забыла. Совсем забыла. Какая же я дерьмовая подруга. На экране светилось 9 пропущенных.

— Я… — выдавила сквозь комок, который уже душил изнутри. — Алис, я не смогу сегодня.Прости.

— Что? — голос Алисы стал тише и обеспокоеннее. — Ась, что случилось? Ты странно говоришь. Ты что… плачешь?

— Нет, — солгала ей, хотя слёзы текли сами собой, смешиваясь с тающим снегом на лице, стекая по шее под воротник куртки. — Всё нормально. Просто… усталость. Много работы, поговорим завтра, ладно?

— Ася, стой…

Я сбросила звонок, не дожидаясь ответа, потому что не могла сейчас объяснять, не было сил, не было слов, чтобы описать этот кошмар.

И в этот момент телефон снова зазвонил.

Я машинально нажала «ответить», думая, что это снова Алиса, которая не отстанет, пока не выяснит, что случилось, потому что она такая — упрямая и заботливая.

— Алис, правда, всё нормально, не…

— Это не Алиса, — низкий и хриплый до мурашек голос прервал меня, и я замерла на месте.

Кир.

Посмотрела на экран телефона, словно сомневаясь, — точно, «Барс».

Идиотка.

— Я… — сглотнула, пытаясь выровнять голос, сделать его нормальным, не дрожащим. — Извини, я думала, что это Алиса перезвонила. Мне сейчас некогда говорить, давай…

— Стой, — его голос стал резче, как будто он отдавал команду, которую мне вовсе нельзя ослушаться. — Не вешай трубку.

Я замерла, и палец завис над красной кнопкой отбоя, не в силах нажать.

Почему-то, когда я слышала его голос — мне было спокойнее. Хоть это и не могло длиться вечно. Это только трата времени

— Ася, — продолжал он, и в голосе появилась какая-то напряжённость, которой я раньше не слышала от него. Тревога, скрытая за жёсткостью. — Что с твоим голосом? Что случилось? Ты плачешь?

— Нет, — солгала, но голос выдавал меня с потрохами. — Просто… простыла. Горло болит.

— Не ври мне, — отрезал Барс, и тон его пробивался сквозь все мои попытки выстроить защиту. — Я слышу прекрасно, что ты нихрена не простыла. Где ты сейчас?

— Это… это не твое дело, — выдавила, а слёзы снова по щекам, запрокинула голову вверх. Почему он это спрашивает? Какое ему дело? — Мне пора.

— Ася! — его рык заставил меня подпрыгнуть и замереть, прижав телефон к уху. — Не смей бросать вызов! Скажи мне прямо сейчас, что случилось. Немедленно!

Что-то во мне сломалось в этот момент — может быть, его тон, не жалостливый, а требовательный, прямой, не оставляющий места для отговорок, был тому причиной. Может быть, просто усталость и отчаяние, накопленные за этот бесконечный день.

Может быть, то, что я больше не могла держать всё в себе, не могла нести это одна.

Слова вырвались наружу сами, как прорвавшаяся плотина:

— Моя сестра пропала! — прошептала в трубку. — Ей пять лет! Пять! Я обыскала весь двор, но её нигде нет. Я не знаю, что делать! Не знаю, где ещё смотреть!

Голос сорвался на рыдания, которые я пыталась заглушить, прижав руку ко рту, но было уже поздно — Барсов услышал всё, всю мою слабость, весь мой страх, всё моё отчаяние.

На том конце повисла тишина — секунда, две, три — и я уже подумала, что связь оборвалась, что он просто повесил трубку, не зная, что сказать мне.

Но потом:

— Где ты? — собранным и командным голосом спросил Кир, как будто он мгновенно переключился в какой-то другой режим. — Адрес.

— Что? — не поняла ничего, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Нет, тебе не нужно! Я сама…

— Ася, — перебил он грубо. — Адрес, сейчас же. И не спорь со мной.

И я, сама не зная почему — продиктовала адрес двора, механически выговаривая название улицы и номер дома.

— Жди меня там, — приказал Барс. Это был именно приказ, не просьба. — Не уходи никуда. Буду через пятнадцать минут. Максимум.

— Но зачем тебе…

Гудки прервали мои слова.

Я стояла посреди двора под падающим мокрым снегом, сжимая телефон в замёрзшей руке, и не понимала, что только что произошло. Не понимала, зачем он едет, почему он вообще вмешивается, какое ему до этого дело.

Но почему-то, впервые за весь этот кошмарный вечер, за этот день за эту жизнь — на душе стало чуть-чуть легче, словно кто-то бросил мне спасательный круг в ледяной воде, в которой я уже начала тонуть.