Глава 10 · Твое сердце все в шипах

'разве есть что-нибудь прочнее человеческого сердца,

которое вновь и вновь разрывается, но все еще живо?'

— Рупи Каур

Кир

Мочалка упала на пол кабины с мягким шлепком.

Воздух вырвался из моих лёгких одним резким выдохом, как будто меня ударили в солнечное сплетение.

Она касалась себя. В моём душе. Думая, что никто не видит.

А я смотрел.

Смотрел, как её пальцы начинают двигаться медленными кругами. Как её голова откидывается назад, упираясь в плитку. Как её губы приоткрываются шире, выпуская беззвучный стон для меня стон.

Моя рука сама потянулась к ширинке, расстёгивая её, освобождая член, который рвался на свободу, пульсируя и требуя. Да, белья я не носил.

Картинка отпечаталась навечно перед моими глазами — Ася в моём душе, с рукой между бёдер, лицо её было искажено от удовольствия.

Но я замер.

И понял, что делаю.

Я подглядываю за ней. Веду себя как последний мудак, как тот самый мразотный босс из прошлого моей покойной мамы, которым я никогда не хотел быть.

Но я не мог оторваться. Не мог перестать смотреть на неё, на эту картину, которая выбивала из меня весь воздух, всю волю, весь гребанный самоконтроль.

Её ладонь двигалась быстрее там, внизу, и я знал, что если не выключу камеру сейчас, прямо сейчас, то не смогу остановиться. Не смогу удержаться. И сделаю то, что нельзя.

Недопустимо.

Экран телефона горел в моей руке, показывая её — обнажённую, возбуждённую, мою и не мою одновременно.

Выключи. Немедленно выключи, пока не стало ещё хуже.

Я сжал зубы до боли, заставляя себя прекратить. Пальцы дрожали, когда я нажимал на экран, закрывая приложение, блокируя телефон. Экран погас, оставляя меня сидеть за столом с телефоном в руке и каменным стояком в брюках.

Швырнул телефон на столешницу так сильно, что он подпрыгнул и едва не упал на пол. Упёрся ладонями в дерево, наклонился вперёд, пытаясь отдышаться, взять себя в руки.

Ты не имел права видеть то, что видел.

Голос совести звучал оглушающе громко, обвиняюще, безжалостно.

Как ты теперь ей в глаза будешь смотреть⁈ Это было бесчестно по отношению к ней. Подло. Низко.

Я провёл ладонями по лицу, чувствуя, как они дрожат. Член всё ещё стоял, пульсируя и требуя закончить начатое, но я не прикасался к нему. Не мог. Это было бы финальным гвоздём в крышку гроба моей чести.

И рано или поздно, но тебе придётся рассказать ей об этом.

Эта мысль была как удар ножом. Потому что я знал — она права. Если между нами когда-нибудь будет что-то настоящее, я должен буду признаться. Сказать, что подглядывал. Что видел её в самый интимный момент. Что нарушил её доверие в первый же день работы на меня.

И она меня возненавидит. Окончательно и бесповоротно.

Ты идиот, Кир. Полный идиот.

Я выпрямился, застегнул ширинку, расстёгнутую в момент помутнения рассудка, и подошёл к окну. Облокотился кулаком о холодное стекло, глядя вниз на город, который медленно погружался в вечернюю тьму.

Где-то там, в моём доме, она сейчас заканчивала принимать душ. Может быть, одевалась. Может быть, готовилась уходить. Может быть…

Заткнись!

А я стоял здесь, за двадцать километров от неё, и чувствовал себя последним ублюдком.

Потому что я был им. По крайней мере, в этот момент.

Ася

Вечером того же дня я сидела в своей комнате на узкой кровати, считая деньги и пытаясь не думать о том, что произошло сегодня днём.

Какого черта ты там вытворяла, Ася⁈ В чужом душе⁈ В ЕГО душе⁈

Стыд накатывал горячей волной, заставляя краснеть даже в одиночестве. Я провела руками по лицу, чувствуя, как пылают щёки.

Ты ласкала себя. В его доме. Думая о нём.

Да, именно так. Думая о нём. О Кире. О его руках на моей талии, о его губах в миллиметре от моих, о его возбуждении между моих бедер. Всё это крутилось в голове, пока горячая вода лилась на моё тело, и я не смогла удержаться.

Стыдобища. Просто стыдобища!

Как я теперь буду ему в глаза смотреть? Когда приду снова убираться? Как буду стоять рядом, зная, что делала в его душе, в его ванной, в его спальне?

Господи, я просто умру со стыда прямо на пороге.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и попыталась сосредоточиться на деньгах в руках. Мне нужно было ещё поработать курьером — сегодняшняя смена начиналась в семь вечера. Но перед этим я собиралась заскочить к родителям, отдать деньги, как и обещала вчера.

Пять тысяч. Это было много для меня. Но ничто по сравнению с тем, что я теперь буду получать от Кира.

Даже сейчас, спустя сутки после разговора, я не могла поверить в эту цифру. Она казалась нереальной, как выигрыш в лотерею, который выпадает кому-то другому, но не тебе.

Телефон завибрировал на кровати рядом со мной, я ответила не глядя:

— Да?

— Ася, это Кир.

Его голос прозвучал на том конце — низкий, чуть хриплый, и моё сердце подпрыгнуло, заколотилось быстрее.

Идиотка. Прекрати реагировать на него, как школьница на свою первую любовь.

— Здравствуй.

Я выдавила из себя это слово, выпрямляясь на кровати и стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё в порядке? Справилась с домом?

— Да, всё хорошо. Убралась везде, как ты и говорил, — быстро ответила, пытаясь не вспоминать, как именно я «справилась» с его домом. И с его душем. И с собой в этом душе.

Рррр, Ася!

— Отлично.

В его голосе слышалась улыбка, и я представила, как он выглядит сейчас — может быть, сидит в своём офисе, откинувшись на спинку дорогого кресла, в этом чёрном костюме, который я видела, когда он уезжал.

Ася это же просто Кир! Тот самый Кир, который бесил тебя все три года!

— Слушай, я тут подумал… Ты же работаешь ещё курьером, верно? По вечерам?

Я напряглась, почувствовав подвох. Куда он клонит?

— Да, работаю. А что?

— Может, бросишь эту работу? — он предложил это так легко, как будто речь шла о смене марки кофе, а не о моём заработке. — У меня достаточно дел по дому. Могу платить больше, если хочешь дополнительных обязанностей. Готовку там, закупку продуктов, может быть, помощь с документами…

— Нет, — я отрезала резко, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Спасибо, но нет. Мне… мне нужна курьерская работа и работа уборщицей, на которую я иду после той.

Потому что я не могу зависеть только от тебя. И от кого-либо. Не могу позволить себе эту роскошь.

Если что-то случится, если он передумает, если я облажаюсь — а я обязательно облажаюсь, потому что всегда так — у меня должна быть подстраховка. Запасной аэродром. Что-то своё, не зависящее от его милости.

На том конце повисла пауза, тяжёлая и неловкая.

— Понятно, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование, которое я не хотела слышать в свою сторону. Стало… больно? Ауч. — Ладно. Тогда… просто не перетруждайся, хорошо? Ты и так слишком много работаешь.

Откуда он знает, сколько я работаю? Почему ему вообще есть дело?

— Я справляюсь, — ответила холодно, выстраивая стену между нами.

— Не сомневаюсь, — голос Кира стал мягче, теплее, и это было хуже, чем если бы он разозлился. — Ты… ты очень сильная, Ася. Просто помни, что можешь обратиться ко мне или друзьям, если нужна помощь. Я здесь. Всегда.

Опять! Опять эти слова о помощи, о том, что он здесь, что я могу на него положиться.

Почему все думают, что мне нужна помощь? Почему все считают меня слабой, беспомощной? Я сама справляюсь! Всегда!

— Спасибо, — процедила буквально сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злость — на него, на себя, на всю эту ситуацию. — Мне пора. Пока.

И отключилась, не дожидаясь ответа, не давая ему шанса сказать что-то ещё. Бросила телефон на кровать и уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горькое.

Что со мной не так? Почему я злюсь на него, когда он просто пытается быть добрым?

Но я знала, почему. Потому что доброта пугала больше, чем жестокость. Потому что, когда к тебе добры, ты начинаешь привыкать, начинаешь надеяться, начинаешь верить, что, может быть, всё наладится. А потом это заканчивается — всегда заканчивается — и ты снова падаешь на дно, только удар теперь больнее, потому что падать с высоты всегда хуже.

Лучше не привыкать вообще. Лучше держать дистанцию. Лучше оставаться одной, чем потом страдать от потери.

Я встала с кровати, схватила куртку и деньги, сунув их в карман, и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Пора было идти к родителям. Заплатить за ещё одну неделю терпимости. За ещё семь дней, когда Марика будет в относительной безопасности.

А потом — на работу курьером. Крутить педали до полуночи, развозя еду и посылки по всему городу в холоде и темноте.

Потому что мне никто не был нужен.

Никто.

Даже если внутри что-то тихо, предательски шептало обратное. Даже если в душе у меня до сих пор стояло ощущение его сильных защищающих рук на моей талии.

Я шла по тёмным улицам в сторону дома родителей, сжимая в кармане куртки купюры и пытаясь не думать о том, как сильно я не хочу туда идти.

Вечер опустился на город быстро — сейчас темнело рано, к шести часам уже была почти ночь. Фонари тускло освещали грязные панельки моего района, отбрасывая длинные, уродливые тени. Где-то вдали орал пьяный мужик, надрывался, ругаясь матом. Где-то лаяли собаки за ржавыми заборами.

Дом. Ха. Какой, к черту, дом.

Вонючая двухэтажка с облупленными стенами цвета грязи и разбитыми окнами на первом этаже, заколоченными фанерой. Подъезд, пропахший чем-то — сладковато-мерзотным, от чего выворачивало желудок. Лестница, по которой меня скинули пару дней назад, оставив синяк на щеке. В очередной раз.

Я поднималась медленно, обходя битые бутылки, окурки, использованные шприцы. На втором этаже горела одна лампочка — тусклая, мигающая, готовая вот-вот перегореть. Их дверь. Обшарпанная, с облупившейся краской и заделанной вмятиной в центре — след от чьего-то пьяного удара.

Я постучала. Один раз. Второй.

Никто не открывал.

Приложила ухо к двери — внутри звучал телевизор, слышались голоса, смех из какого-то тупого шоу. Значит, дома. Постучала сильнее, уже кулаком:

— Откройте!

— Кто там? — прохрипел голос отца, недовольный и раздражённый.

— Это Ася.

Послышались шаркающие шаги, лязгнул замок. Дверь распахнулась со скрипом.

Отец стоял на пороге, качаясь из стороны в сторону. Глаза мутные, красные, веки опущены. От него несло таким перегаром, что заставило меня отшатнуться.

— Чего припёрлась? — буркнул он, разглядывая меня с подозрением.

Я молча протянула деньги, стараясь не дышать:

— Вот. Как и обещала.

Он выхватил купюры из моих пальцев грубым движением, пересчитал, шевеля губами, и недовольно фыркнул:

— Мало.

— Это пять тысяч. Столько, сколько ты просил, — сказала ровно, сжимая кулаки в карманах.

— Мало, говорю! — рявкнул, брызгая слюной. — Марике нужно больше! Одежда, еда, школа скоро! Неси десять!

— У меня нет десяти.

Я солгала, потому что знала — если дам больше, он итак всё пропьёт и прокурит за один вечер. Отец прищурился, разглядывая меня с подозрением:

— Врёшь. подруга твоя богатая замуж вышла. Попроси у неё. Или у мужа её. Небось он тебе даст, если… — он скривился в мерзкой усмешке, облизывая губы. — … попросишь правильно. На колени встанешь, ротик откроешь…

Меня затошнило от его слов и от того, как он на меня смотрел — не как отец на дочь, а как грязный старик на молодую девку.

— Не дам я больше, — зло процедила, чувствуя, как внутри всё кипит от отвращения. — Это всё, что есть. Хватит пропивать и прокалывать деньги, тогда и хватать будет.

Его лицо исказилось от ярости. Глаза вспыхнули злобой, и он шагнул ко мне, поднимая руку.

Я инстинктивно отступила, защищая лицо:

— Не смей!

— Ах ты, сука…– прошипел отец, и я увидела, как сжимается его кулак.

— Где Марика? — спросила быстро, пытаясь перевести тему, отвлечь его. — Хочу её увидеть!

— Спит, — неохотно ответил, но взгляд его при этом дёрнулся в сторону — классический признак вранья.

Он лжет. Она не спит. Её здесь… нет?

— Где она⁈ — повторила громче, чувствуя, как нарастает паника, как сердце начинает колотиться от дурного предчувствия. — Где моя сестра⁈

— Не твоё дело! — рявкнул тот в ответ и захлопнул дверь прямо перед моим носом с таким грохотом, что эхо прокатилось по подъезду.

Я замерла, уставившись на облупленную краску, на вмятину, на ржавые петли.

Где Марика?

Рука сама потянулась к телефону в кармане, пока я выходила из подъезда. Я набрала номер соседки с соседнего подъезда — тёти Веры, которая иногда приглядывала за Марикой, когда родители напивались до беспамятства.

Также, как до этого она приглядывала за мной.

Гудки. Один. Два. Три.

Я шла вдоль проезжей части, пытаясь удержать волосы от воющего ветра, бросающего комья снега в лицо.

— Ась, девочка, ты где? Уже звонить тебе собиралась, — голос женщины был встревоженным, когда она, наконец, мне ответила. — Марика пропала! Родители твои с ума сходят, орали с утра, дебош устроили! Я слышала через стену смежную — что-то разбивалось, кричали, что ребенка нет! Уже сутки как ищут!

Мир поплыл перед глазами.

— Как… пропала? — прошептала я, останавливаясь посреди улицы и хватаясь за фонарный столб. — Когда? Как?

— Не знаю толком! — тетя Вера говорила быстро, сбивчиво. — Вечером того дня была дома, а потом — раз, и нет ее! Может, на улицу убежала? Может, испугалась чего? Ты же знаешь, какие они бывают, когда набухаются…

Я знала. Господи, как же я хорошо это знала.

— Сейчас буду, — выдохнула, отключилась и побежала обратно.

Холодный воздух резал легкие, но я не замечала. Не чувствовала, как ноги скользят по мокрому от влажного снега асфальту. Не видела косых взглядов прохожих на бегущую, растрепанную девушку.

Видела только одно — маленькую фигурку Марики, где-то там, в темноте, одну, напуганную…

Где она? Господи, где моя малышка?