Глава 13 · Кошмар… или реальность?

Марика встретила меня объятиями.

И этот мир сжался до размера её маленького тела, прижавшегося ко мне с отчаянной надеждой.

Она бросилась ко мне, едва я переступила порог квартиры тёти Веры, и вцепилась в меня. Её тонкие ручонки обхватили мою талию, пальчики впились в ткань куртки, как будто она боялась, что я исчезну, если отпустит меня хоть на секунду.

— Ася! — всхлипывала она, уткнувшись мне в живот, и её плечи вздрагивали от рыданий. — Я так боялась! Так боялась!

Я опустилась на колени прямо там, в прихожей, не в силах больше стоять, прижимая её к себе, целуя макушку, вдыхая знакомый запах. Она была тёплая, живая, настоящая — моя малышка, моя Марика, которую я чуть не потеряла сегодня.

— Всё хорошо, солнышко, — шептала ей, качая её в объятиях, как когда-то качала, когда она была совсем крошкой. — Всё хорошо. Я здесь, с тобой. Больше ничего не случится, обещаю.

Тётя Вера стояла рядом, вытирая слёзы краем фартука, и её добрые глаза были красными.

— Господи, девочки мои… — бормотала она, всхлипывая. — Напугали вы меня сегодня… Я уж думала, совсем беда случилась…

Подняла на неё благодарный взгляд, и слова застряли в горле, потому что как можно словами выразить такую благодарность?

— Спасибо вам, теть Вер, — выдавила сквозь слёзы. — Спасибо, что приютили её. Спасибо, что были рядом.

— Да что ты, Асенька, — женщина махнула на меня рукой. — Как я могла иначе? Она же ребёнок… Бедная малышка… Пришла вся грязная, мокрая, дрожит как осиновый лист. Я её сразу в ванну, согрела, накормила…

Отстранилась на расстояние вытянутой руки, взяв Марику за плечи и всматриваясь в её заплаканное личико. Щёки распухшие от слёз, нос красный, глаза огромные и испуганные — но живая, целая, рядом со мной.

— Что случилось, милая? — спросила ее мягко, вытирая детские слёзы большими пальцами. — Почему ты убежала? Расскажи мне.

Марика всхлипнула, вытирая нос рукавом чистой пижамы в розовых цветочках, которую явно дала ей тётя Вера.

— Я… я услышала, как папа говорил… — голос сестренки дрожал. — Он сказал, что сегодня придут его друзья… И они будут пить… А я знаю, когда они приходят, они кричат, и бьют маму, она всегда плачет, и они… они страшные… Я испугалась и убежала… Я спряталась в той заброшке, но там было темно и холодно, и я услышала какие-то звуки, и мне стало страшно, и я побежала сюда…

Ненависть вспыхнула во мне, заполнила грудь огнём, который грозил вырваться наружу и сжечь всё на своём пути.

— Всё, — сказала я твёрдо, беря её за ладошки и сжимая их в своих. — Всё, малышка. Ты больше туда не вернёшься. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Ты будешь жить со мной.

Глаза Марики расширились, и в них вспыхнула надежда — робкая, неуверенная, но такая яркая.

— Правда? — прошептала она, и губы её задрожали. — Совсем-совсем? Насовсем?

— Совсем-совсем, — кивнула я, хотя сама не знала, как это осуществлю, где найду деньги, до зарплаты еще неделя, да и Кир… Не буду об этом думать. Как оформлю документы? Моя комната в общежитии была крошечной, всего двенадцать квадратов. Но неважно, мы как-нибудь устроимся. Главное — она будет со мной, в безопасности.

Тётя Вера вздохнула тяжело, покачав головой, и в её глазах читалась тревога.

— Ася, девочка… А родители? Они же не оставят это так. Знаю же я Вячеслава — он буйный, когда на дозе. Он же…

— Мне плевать, — отрезала я, и голос прозвучал жёстче, чем хотела. Смягчилась перед соседкой: — Я найду адвоката, найду деньги, но Марика больше туда не вернется.

Женщина посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, и я видела в её глазах сомнение, но потом она медленно кивнула.

— Ну что ж… Может, оно и к лучшему. Господь с тобой, Асенька. Береги её. И себя береги. У тебя лицо-то разбитое — щека распухла, губа разбита. Может, к врачу сходить?

— Не надо, — отмахнулась я, поднимаясь на ноги и беря Марику за руку. — Заживёт. Пойдём одеваться, солнышко. Пойдём домой.

— Домой, — повторила Марика, и в этом слове было столько счастья, что у меня защипало в газах.

Мы добрались до моей комнаты в общежитии ближе к полуночи, когда улицы уже опустели, а снег перестал падать, оставив после себя белое покрывало на земле. Марика, вымотанная днём, почти спала на ходу, и я несла её последний пролёт на руках, чувствуя, как её голова тяжело лежит на моём плече, как она умиротворенно дышит.

Я раздела её осторожно, стараясь не разбудить. Уложила на свою узкую кровать, укрыла единственным одеялом, которое у меня было, подоткнула края, чтобы ей было теплее. Села рядом на краешек, гладя её по волосам — мягким, темным, ещё влажным после ванны у тёти Веры, — пока она не заснула окончательно, и дыхание не стало совсем ровным и глубоким.

Только тогда я позволила себе выдохнуть.

Она здесь. Она в безопасности. Всё хорошо.

Внутри всё ещё клокотал страх, холодный и липкий, как болотная вода. Что будет дальше? Родители не оставят это так — я знала отца, знала, на что он способен, когда разозлится или когда ему нужны деньги на дозу. Они придут. Или устроят скандал. Или…

Я покачала головой, отгоняя мысли, которые роились, как мухи над падалью.

Один день за раз, Ася. Сначала — выспаться, потом — думать. Потом — действовать.

Легла рядом с Марикой, на самый край кровати, стараясь не занимать много места, и закрыла глаза, прижав руку к её спине, чувствуя, как она дышит.

Но сон не шёл.

Перед глазами стояло лицо Кира — удивлённое, почти растерянное, когда я завизжала на него, когда отшатнулась, как от удара. «Прости», — сказал он тогда, и в голосе его была боль, которую я не могла игнорировать, как ни старалась.

Перевернулась на другой бок, кутаясь в тонкое одеяло, которое не грело.

Почему он помог? Просто так? Не требуя ничего взамен? Не ожидая благодарности, не намекая на что-то большее?

Потому что иногда людям просто нужна помощь.

Его слова эхом отдавались в голове, не давали покоя.

Но я знала — ничего просто так не бывает, не в этом мире, не с мужчинами. Рано или поздно он потребует что-то взамен. Все так делают. Всегда.

Всё имеет цену.

Всё.

Я зажмурилась сильнее, прижимая к себе Марику, вдыхая её запах.

Не доверяй ему. Никому не доверяй. Ты можешь рассчитывать только на себя.

Но почему-то в груди теплело от воспоминания о его руках на моих плечах — тяжёлых, надежных, удивительно осторожных для такого большого мужчины. От воспоминания о его голосе, который обещал найти Марику.

И с мыслями о нем я провалилась в сон.

* * *

Темнота.

Густая, вязкая, как смола, обволакивающая со всех сторон. Я стояла посреди неё, и под ногами ничего не было — просто пустота, но я не падала, а висела в этой черноте, как муха в паутине.

Туман начал сгущаться вокруг, черный, клубящийся, живой. Он двигался, пополз по земле, которой не было, поднимался выше, окутывал ноги, колени, бедра.

Я попыталась сделать шаг — и пол появился под ногами.

Холодный. Обшарпанный. Знакомый.

Нет. Только не это.

Впереди замерцал свет — тусклый и желтоватый, как от старой лампочки. Я пошла к нему, хотя каждая клетка кричала: беги, беги отсюда, но ноги несли сами, помимо воли.

Свет становился ярче. Очертания проявились из тумана.

Комната.

Я узнала её мгновенно — обшарпанные стены, старый диван с продавленными подушками, стол, заваленный бутылками и окурками. Это был наш дом. Дом моего детства.

И там, в углу, стояла я.

Маленькая. Может, лет десять. В рваной футболке и джинсах. Прижималась к стене, как загнанный зверёк, и смотрела на дверь коридора огромными, испуганными глазами.

— Нет, — прошептала я себе, протягивая руку. — Не стой там. Уходи. Беги!

Но она меня не слышала.

Дверь распахнулась. Вошел отец — пьяный, красный, с налитыми кровью глазами. В руке ремень.

«Куда ты дела деньги, сука⁈ Я знаю, это ты взяла!»

— Беги! — закричала я, вздрагивая всем телом, но голос не шёл. Только беззвучное движение губ.

Маленькая я попыталась увернуться, но он был быстрее. Схватил за волосы, дернул, поднял ремень…

Туман взорвался, разметал картину на куски.

Я упала на колени, задыхаясь, хватая ртом воздух, которого здесь вовсе не было.

Туман снова сгустился. Другая картина.

Я старше. Мне двадцать два. Сижу на полу в углу кухни, прижимаю к груди плачущую Марику — совсем крошку, ей только исполнился год. Мать лежит на диване в гостинной без сознания, на полу разбитая бутылка, на стенах брызги крови.

«Тихо, малышка, тихо. Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой.»

Но я знаю, что вру. Ничего не будет хорошо.

Туман снова поглотил всё.

Следующая картина.

Мне восемнадцать. Я сижу в офисе, просторном, с кожаной мебелью. Мужчина за столом — средних лет, в костюме, с улыбкой, которая никогда не доходила до его глаз.

«Ты хорошая девочка, Ася. Умная. Я тебе буду и дальше помогать. Посмотри, я дал тебе работу, и платить буду очень хорошо. Ты ведь хочешь помочь своей семье, правда, умничка?»

Я киваю. Наивная и доверчивая.

Он встаёт из-за стола. Подходит, склоняясь надо мной и кладет руку мне на плечо, его пальцы неприятно касаются шеи.

«Только нужно быть… благодарной. Нужно отдавать столько же, сколько я даю тебе. Понимаешь?»

Рука скользит ниже, на вырез скромной футболки, на талию, колено.

Я отмираю и вскакиваю, отступаю. Пытаюсь уйти к двери. Но он хватает меня за запястье.

«Куда собралась, красавица? Мы ещё не закончили.»

Я дёргаюсь. Пытаюсь вырваться. Его хватка становится жёстче, пальцы уже впиваются в кожу.

«Не сопротивляйся, как целка. Будь благодарной девочкой.»

— НЕТ! — закричала я, но крик не вырвался наружу, он эхом отразился в пустоте.

Туман взорвался снова. Картины мелькали быстрее и быстрее, наслаиваясь друг на друга — боль, страх, унижение, руки, которые хватают и рвут одежду, голоса, которые требуют заткнуться, лица, которые смеются.

«И правда, целка…»

Упала на колени во тьму, сжавшись в комок, обхватив голову руками, и зарыдала — беззвучно, мучительно, потому что даже во сне голос не так и не пришёл.

Я не могу. Не могу больше! Не могу нести это одна!

Туман начал рассеиваться, отступая от меня клубящимися лапами, отчего я распахнула шире глаза, пытаясь разглядеть что-то в этом мареве.

Впереди, сквозь завихрившуюся тьму, проступила фигура.

Высокая. Широкоплечая.

Силуэт мужчины, окутанный светом, который исходил не снаружи, а словно изнутри, мягким и бережным. Таким знакомым ощущением защиты.

Я подняла голову. Слёзы текли по щекам, жгли кожу.

Он стоял неподвижно, протягивая мне руку, лицо скрыто во тьме, но…

Я знала его.

Кир.

— Прошу… — прошептала я, протягивая к нему свои дрожащие руки. — Помоги мне… Я не могу больше… Прошу, спаси меня…

Он шагнул ко мне.

* * *

Утро выдалось хаотичным и удивительно… радостным, словно после долгой ночи в кошмаре я наконец-то очнулась в реальности, где всё было просто и светло. Марика проснулась раньше меня, так что я открыла глаза от звука её тихого смеха — такого редкого, такого драгоценного.

— Ась, смотри! — она стояла у окна, касаясь пальцем холодного стекла и показывая на улицу. — Снег! А тут он белый совсем и грязи нет… Настоящий снег! Всё белое!

Я приподнялась на локте, щурясь от яркого света, который лился в комнату сквозь тонкую занавеску. За окном действительно была зима — всё покрыто белым пушистым одеялом, не как до этого — тонким и припорошенным, толстым, чистым и нетронутым, и солнце отражалось в снежинках, превращая двор в сказку.

— Красиво, — улыбнулась я, потягиваясь и чувствуя, как затекшие мышцы протестующе ноют. — А ты проголодалась, солнышко?

Марика кивнула, и её животик заурчал, громко и требовательно. Я расхохоталась, откинула одеяло и встала с кровати, чувствуя холод линолеума под босыми ногами.

— Тогда пойдём готовить завтрак! Посмотрим, что у нас есть в холодильнике.

Моя комната была крошечной — всего двенадцать квадратов, если верить договору аренды. Кровать занимала почти половину пространства, крохотный столик и единственный стул стояли у окна, старый шкаф с облупившейся краской — у противоположной стены, и совсем маленькая кухонная зона с одной конфоркой, микроволновкой и крошечным холодильником, который гудел по ночам.

Но Марика смотрела на всё это с таким восторгом, будто попала во дворец из волшебной сказки. И я понимала ее. Сама испытывала тоже самое, сняв эту комнату. Тесно, но уютно. До этого я снимала комнату в квартире с ворчащим дедом, где все пахло плесенью. А здесь у меня Марика была впервые.

— Это теперь и мой дом? — спросила сестренка тихо, касаясь стены ладошкой, как будто проверяя, что всё настоящее. — Мой тоже?

— Да, милая, — кивнула я, доставая из холодильника яйца, зелень и хлеб, проверяя, что ещё есть в наличии. — Теперь это наш дом. Мы будем жить вдвоем. Только ты и я!

Она просияла, и лицо её осветилось такой радостью, что у меня защемило сердце, и бросилась обнимать меня изо всех сил.

— Я тебя так люблю, Ася!

— И я тебя люблю, солнышко, — прижала я её к себе, целуя в макушку, вдыхая запах её волос. — Больше всего на свете.

Мы принялись готовить яичницу — вернее, я готовила, а Марика «помогала», стоя на единственном стуле рядом с плитой и комментируя каждое моё движение с серьёзностью настоящего шеф-повара.

— А можно я помешаю? А можно я соль насыплю? А можно мне разбить яичко?

— Можно, можно, — смеялась, давая ей деревянную лопатку и придерживая её за плечики, чтобы не упала со стула.

Она ворочала яйца на сковороде с таким сосредоточенным видом, высунув кончик языка от усердия, что я не выдержала и сфотографировала её на телефон, пытаясь запечатлеть этот момент счастья.

Марика… Моя прекрасная малышка. Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире.

Мы уже накрывали на стол — точнее, на крошечную столешницу, которая служила и столом в комнате, и кухонной поверхностью, — когда раздался стук в дверь. Я насторожилась, замерла с тарелками в руках. Кто это может быть в субботу утром?

В общежитии не было соседей, которые заходили просто так.

— Сиди здесь, — велела я Марике, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ешь пока. Я сейчас.

И пошла открывать, прислушиваясь к звукам. Глазка у меня не было, поэтому со вздохом открыла, готовясь к чему угодно.

За дверью стояла Алиса.

В пушистой белой куртке, которая делала её похожей на облако, с розовыми щеками от мороза, с огромной сумкой в руках и снежинками в светлых волосах. Она улыбалась своей солнечной улыбкой, но в глазах ее читалась тревога, которую она тщательно пыталась скрыть. Сразу же стало совестно.

— Ась! — она шагнула вперёд и обняла меня крепко и тепло. — Я так за тебя волновалась! Ты вчера так странно говорила по телефону, потом сбросила… Я всю ночь переживала, думала, что-то случилось!

— Прости, — пробормотала я, неловко похлопывая её по спине, потому что объятия всё ещё давались мне с трудом за последние годы. — Просто… был тяжёлый день. Очень тяжёлый.

Алиса отстранилась, взяла моё лицо в ладони и разглядывала. Я прекрасно видела, как её взгляд задержался на распухшей щеке и разбитой губе, на синяке, который уже начал проявляться.

— Боже мой, — прошептала она, осторожно касаясь пальцами моего подбородка. — Кто это сделал? Ася, кто тебя ударил?

— Неважно, — отмахнулась, отводя взгляд. — Уже прошло. Заживёт. Заходи, раз пришла, не стой на пороге, я… познакомлю тебя с кое-кем.

Отступила, пропуская её внутрь, и Алиса вошла, стаскивая бежевые сапожки и аккуратно ставя их у порога. И сразу же замерла, увидев Марику.

Малышка стояла у столика, держась за край, и смотрела на незнакомку большими настороженными глазами, в которых читался вопрос: «Кто эта тётя? Она хорошая?»

— А это… — начала Алиса медленно, переводя взгляд с Марики на меня, и я видела, как в её глазах промелькнуло понимание. — Это кто?

Я глубоко вдохнула, готовясь к объяснениям.

— Это моя сестра. Марика.

Повисла тишина, длинная и тяжелая пауза. Алиса моргала, явно пытаясь переварить информацию, сложить кусочки пазла.

— Сестра? — переспросила она тихо. — Но… ты никогда не говорила… Я не знала, что у тебя есть…

— Да и это… — кивнула я, сжав руки в кулаки. — Прости. Я… не хотела никого посвящать. Это сложно, очень сложно для меня. Моя семья… они…

Алиса подняла руку, останавливая меня.

— Потом расскажешь, — сказала она мягко. — Когда будешь готова и, наверняка, не при ребенке.

Потом она посмотрела на Марику, и лицо её озарилось такой тёплой и искренней улыбкой. Подруга подошла ближе к ней и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с моей сестренкой.

— Привет, Марика, — Алиса чуть наклонила голову вбок, заправляя стемный локон Марики за ушко. — Я Алиса, подруга твоей сестры. Очень-очень приятно познакомиться! Ты такая красивая!

Марика неуверенно улыбнулась, всё ещё прижимаясь к столику.

— Привет…

— А вы как раз завтракаете! — воскликнула Алиса, вставая и поднимая свою огромную сумку. — Можно я присоединюсь? Совсем не успела покушать, пока отводила Викусю в сад. Знаешь, Марика, у меня есть доченька, она слегка младше тебя. Вооот… И у меня тут, — она начала доставать пакеты, — куча всякой вкуснятины! Круассаны свежие, сыр, виноград, клубника, апельсиновый сок!

Глаза Марики загорелись, как у ребёнка перед витриной с игрушками.

— Круассаны? Это такие вкусные рогалики с хрустящей корочкой? Мне их Ася приносила раньше!

— Именно! — рассмеялась Алиса, подмигнув ей. — Клубничные, но и шоколадные тоже есть! Давайте устроим настоящий пир!\

И она продолжила доставать из сумки пакеты с едой, болтая без умолку, рассказывая Марике весёлые истории про наших посетителей, про смешные случаи в кафе, и малышка постепенно расслаблялась, начала смеяться и задавать вопросы.

Я стояла в сторонке, прислонившись к стене, наблюдая за ними, и почувствовала, как комок в горле становится всё больше, грозит задушить меня.

Алиса. Моя добрая, светлая, солнечная Алиса. Она даже не спросила подробностей. Не упрекнула в том, что я молчала, не потребовала объяснений. Просто приняла. Просто пришла и начала помогать, как будто это было естественно.

Спасибо, подруга. Спасибо тебе за то, что ты есть.

Мы провели следующий час в весёлом хаосе, который наполнил маленькую комнату смехом и теплом.

Ели круассаны, которые таяли во рту, пили сладкий апельсиновый сок, Алиса рассказывала истории, Марика хихикала и задавала миллион вопросов о кафе и Вике. Потом Марика показывала Алисе свои рисунки, которые я хранила в ящике стола, бережно сложенные, и Алиса восхищалась каждым, задавала вопросы и искренне хвалила.

— Ты настоящая художница, Марика! Смотри, какой красивый цветок! А это что? Домик? Какой уютный! А это кто? Ты и Ася? Как мило!

Марика сияла от счастья, расцветала на глазах, и я впервые видела её такой — беззаботной, каким и должен быть каждый ребёнок.

А я сидела, попивая остывший чай, и чувствовала, как впервые за много лет — может, за всю жизнь — на душе по-настоящему спокойно, как будто всё встало на свои места.

— Кстати, — Алиса повернулась ко мне, вытирая крошки с губ салфеткой, и голос её стал осторожнее. — Кир вчера позвонил Дэну и сказал, что ты попала в какую-то неприятную ситуацию, и он тебе помог. Я так переволновалась! Что случилось?

Я напряглась, сжимая чашку в руках.

— Марика потерялась вчера вечером, — сказала я ровно, стараясь не смотреть Алисе в глаза. — Я искала её, и… случайно ответила ему, думая, что это ты. Он приехал и помог ее искать. Всё. Ничего особенного.

— Всё? — Алиса приподняла бровь, я узнала этот взгляд — она не верила. — Ась, ты же знаешь, что я тебя насквозь вижу. Что-то ещё было, расскажи, пожалуйста я же волнуюсь.

Покачала головой, кивнув в сторону Марики, которая увлечённо рисовала что-то на бумаге.

— Потом. Не при Марике. Хорошо?

Алиса кивнула с пониманием и больше не настаивала, но я видела, как она бросает взгляды на мою разбитую губу, на синяк, который темнел на щеке, на царапины на руках.

— А ещё, — продолжила Алиса, явно стараясь сменить тему на что-то более лёгкое, — Дэн велел передать, что если тебе нужна помощь — любая — ты можешь обращаться.

— Не надо, — перебила резче, чем хотела. — Спасибо, но не надо. Еще не хватало, чтобы он со мной возился, чтобы у вас были неприятности.

Алиса набрала в грудь воздуха, но, посмотрев на меня, медленно выдохнула и не стала спорить, только положила руку на мою и сжала.

— Ладно. Но обещай, что позвонишь, если что-то понадобится. Обещай мне!

— Обещаю, — пробормотала я, не веря собственным словам.

В этот момент снова раздался стук в дверь. Я нахмурилась. Да кто там ещё? Что за утро посетителей в моей комнате.

Вздохнула и пошла открывать, краем глаз отмечая, что Марика перестала рисовать и тоже подняла голову.

Я открыла дверь — и похолодела, почувствовала, как кровь отлила от лица.

На пороге стояли трое.

Участковый в форме — мужчина лет сорока с усталым лицом и равнодушными глазами. И двое в штатском — строгая женщина средних лет с папкой в руках, и молодой парень с планшетом, который сейчас что-то записывал, не поднимая глаз.

— Павлова Ассоль Вячеславовна? — спросила женщина официальным и холодным тоном, который не предвещал ничего хорошего.

— Да, — выдавила я, хватаясь за косяк оттого, как подкашиваются ноги. — А вы кто?

— Органы опеки и попечительства, — женщина показала удостоверение, даже не глядя на меня. — А это ваш участковый, Петров Владимир Алексеевич. Можно войти?

— В чём… в чём дело? — пробормотала я немеющими губами, парлизованная холодом, что растекается по телу.

— Поступило заявление от гражданина Павлова Вячеслава Анатольевича, — зачитывала женщина монотонно, глядя не на меня, а в бумаги в папке. — О похищении несовершеннолетней дочери Павловой Марики, пяти лет. Согласно заявлению, вы незаконно удерживаете ребёнка без согласия родителей. Мы обязаны изъять несовершеннолетнюю для проведения и установления обстоятельств дела.

— Похищении⁈ — взвилась тут же, и голос перешел почти на крик. — Какого чёрта⁈ Я её сестра! Она сама убежала от них, потому что там пьянки и наркота! Они её не кормят толком! Не одевают! Там опасно! Я не похищала её, я ее старшая сестра, и я ее защищаю!

— Это будет выяснено в ходе проверки, — отрезала женщина холодно. — А сейчас нам необходимо забрать ребёнка до выяснения обстоятельств. Где она?

— Нет, — прошипела я, загораживая дверь всем телом, расставив руки. — Вы её не заберёте! Я не отдам её этим… этим тварям! Я подам на опеку, слышите!

— Гражданочка, не мешайте исполнению служебных обязанностей, — вмешался участковый, делая шаг ко мне. — Иначе придётся применить силу и привлечь вас к административной ответственности за противодействие сотрудникам полиции и государственным органам.

— Ася? — из-за моей спины донесся испуганный голосок Марики. — Ася, а что такое? Асенька, а кто это?

Я стремительно обернулась, чувствуя, как сердце разрывается на части.

Марика стояла посреди комнаты, бледная, с огромными глазами, полными ужаса, прижимая к груди свой рисунок. А рядом с ней стояла Алиса, обнимающая мою сестру за плечи, тоже бледная и растерянная, не понимающая, что происходит.

— Всё будет хорошо, солнышко, — сказала я, но голос дрожал, ломался на каждом слове. — Не бойся… Это просто…

— Вот она, — сотрудница опеки шагнула в комнату мимо меня, отталкивая рукой. — Марика Павлова?

Сестра попятилась, прижимаясь к Алисе, ее колотило.

— Не хочу! Не хочу к папе! Он страшный!

— Мы все выясним позже, милая, — женщина протянула руку, подходя к ней. — Пойдем. Сейчас мы отвезем тебя в безопасное место, где о тебе позаботятся.

— Нет! — завизжала Марика и бросилась ко мне, обхватывая меня за талию, вцепляясь так, что это причиняло боль. Но сердцу было больнее. — Ася! Асечка, не отдавай меня! Пожалуйста! Я буду хорошей, обещаю, буду самой хорошей! Я не займу много места, честно-честно!

Я со стоном упала на колени, прижимая малышку к себе изо всех сил, пока сердце острыми осколками вспарывало мое нутро, не оставляя там ни единого живого места.

— Не отдам, — шептала судорожно в её волосы, баюкая ее и целуя. — Не отдам, солнышко… Обещаю…

Но участковый уже шёл ко мне тяжёлыми шагами. Смотрела на него диким зверем, а в голове были безумные картины того, как я бросаюсь на него и вцепляюсь в глотку. Но в реальности он схватил меня за плечо, грубо и больно разворачивая, поднимая на ноги, отрывая от Марики.

— Гражданка, отпустите ребёнка немедленно! Не усугубляйте своё положение!

— Пустите! — я вырывалась, но он был сильнее, намного сильнее. Его пальцы впились в моё плечо, до синяков, до хруста, и я с ужасом ощутила, как руки Марики ускользают из моих ладоней.

Сотрудница опеки забрала рыдающую Марику из моих рук, подхватила её, держа крепко. Девочка билась у нее на руках, кричала, царапалась, тянула ко мне руки в паническом страхе.

— АСЯ, НЕТ! НЕ ХОЧУ! НЕ УХОДИ! АСЕЧКА!

Мир поплыл перед глазами, превратился в размытое пятно, я соскользнула на колени.

Нет. Нет-нет-нет-нет.

Это не может происходить. Не сейчас. Не после всего, что было сегодня.

И единственная мысль, которая билась в голове, как птица в клетке:

«Кир».

Я хотела, чтобы мой сон стал реальностью. Хотела, чтобы он пришёл и протянул руку, забрал меня из этого кошмара, и сказал, что всё будет хорошо.

Хотела поверить, что кто-то может спасти меня.

Но я знала, что никто не придёт.

Никто никогда не приходит.

Ведь так?