Глава 14 · Твой свет в темноте

Спасибо за покупку этой книги и поддержку!

Так ей пришлось показать зубы и начать кусаться, быть грубой

Добывать еду, когда страшно, и не верить котикам домашним

Если учует людской запах, она будет первой царапать

Она им верить не будет: она узнала, что такое люди.

— Алена Швец «Черная Кошка»

— МАРИКА! — я рванулась вперёд, но участковый был быстрее — он схватил меня за плечи и скрутил руки за спиной так резко и жёстко, что боль полоснула по плечам острым лезвием, прошла до самых кончиков пальцев.

— Кончай сопротивляться! — рявкнул он прямо в ухо, и я чувствовала его тяжёлое дыхание на своей шее. — А то ещё и за нападение на сотрудника полиции получишь! Статью дополнительную хочешь⁈

— Пустите меня! — я извивалась, пытаясь вырваться, толкалась локтями, но он только сильнее скрутил руки, и вскрикнула, ощутив, как что-то хрустнуло в запястье. — Вы не понимаете!

— Что здесь происходит⁈ — Алиса очнулась от ступора, в котором застыла, наблюдая за происходящим, и бросилась к нам. — Да что вы за нелюди⁈ Вы не имеете права так с ней обращаться! Она ничего не сделала, слышите меня⁈

— Мы исполняем свои обязанности согласно закону, — отрезала женщина из опеки бесстрастным тоном, даже не оборачиваясь, уже утаскивая рыдающую, бьющуюся в её руках Марику к двери. — А вы, — обернулась она ко мне через плечо, окинув меня презрительным взглядом, — должны теперь проехать в отделение. Участковый, оформите протокол на сопротивление.

— Есть, — кивнул он, волоча меня к выходу, и я спотыкалась, ноги подкашивались, совершенно не слушались.

Меня тащили по коридору, как мешок, и я слышала за спиной рыдания Марики — отчаянные, надрывные, разрывающие сердце на части. Слышала взволнованный голос Алисы, которая что-то кричала в телефон, выбежав следом за нами на лестничную площадку, даже не накинув куртку, в одной тонкой кофте и босиком.

Меня вывели на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, обжёг разгорячённые щёки. У подъезда стояли две служебные машины — белые с синими полосами и с мигалками. Участковый волок меня к одной из них, держа за руки, скрученные за спиной. Я не могла даже вытереть слёзы, которые текли по лицу, застила обзор.

И вдруг я услышала крик:

— АСЯ!

Обернулась — и увидела, как Марика вырвалась из рук сотрудницы опеки, которая ослабила хватку, открывая дверь машины. Малышка упала на колени на мокрый снег, поднялась, и снова побежала ко мне, спотыкаясь и падая, снова вставая.

— МАРИКА! — закричала я, дёргаясь, пытаясь вырваться из рук участкового. — СТОЙ! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ!

Но Марика уже добежала, бросилась ко мне, упав на колени, обхватила мои ноги, прижалась так сильно, что я почувствовала, как её маленькое тело содрогается от рыданий.

— Не уходи! — кричала она, захлёбываясь слезами, сжимая кулачками ткань моих джинсов. — Не оставляй меня! Пожалуйста, я буду хорошей! Обещаю! Я всё сделаю, что ты скажешь! Только не уходи!

Участковый попытался оттащить меня, но я упёрлась ногами в землю, не давая себя сдвинуть, и опустилась на колени, не смея даже обнять сестру — руки участковый всё ещё держал за спиной.

— Солнышко, послушай меня, — шептала я ей в волосы, целуя макушку, вдыхая её запах, пытаясь запомнить каждую деталь и каждое прикосновение. — Это ненадолго. Слышишь? Совсем ненадолго. Я приду за тобой, обязательно приду. Обещаю! Ты только держись, ладно? Будь сильной девочкой. Ты же моя сильная девочка.

— Хватит! — сотрудница опеки подбежала к нам, схватила Марику за плечи и потащила назад. — Давай, увози ее уже, ты видишь, как она на ребенка влияет⁈

— НЕТ! — Марика вцепилась в мою куртку, ткань затрещала. — НЕ ОТДАВАЙ МЕНЯ!

Её пальцы соскользнули с ткани. Женщина подхватила её на руки, держа крепко, несмотря на то, что сестричка билась и визжала так, что у меня звенело в ушах.

— АСЯ! НЕ УХОДИ!

Участковый рывком поднял меня на ноги, больно толкнул к машине, и я споткнулась, ударилась плечом о холодный металл двери.

— Всё, хватит цирка! — рявкнул он, открывая заднюю дверь. — Садись давай!

Он толкнул меня внутрь, и я упала на жёсткое сиденье, ударившись коленом о металлическую перегородку. Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отрезая меня от мира.

Я развернулась, прижалась лицом к холодному стеклу, наблюдая, как Марику, всё ещё плачущую, бьющуюся в руках этой женщины, затаскивают в другую машину. Видела, как Алиса стоит посреди двора без куртки, босиком на снегу, прижав руки ко рту, и по её щекам текут слёзы. Видела, как дверь второй машины захлопывается, пряча Марику от моих глаз.

Я не смогла защитить её. Опять не смогла.

Машина тронулась, увозя меня прочь, и я смотрела сквозь заднее стекло, пока не перестала видеть двор, подъезд, силуэт Алисы — пока всё не превратилось в размытое пятно из-за слёз и расстояния.

Боль душила, но я сжала зубы, стараясь не дать себе сломаться.

Участок встретил меня стерильным, режущим глаза светом ламп дневного света, запахом затхлости, смешанной с чем-то неприятным. Встретил пустыми лицами людей, для которых я была просто очередным делом, очередной бумажкой, которую нужно обработать и забыть.

Меня провели по длинному коридору с облупленными стенами, мимо закрытых дверей, за которыми слышались приглушённые голоса. Мимо старых плакатов о законе и справедливости, и завели в небольшую комнату — серую, с одним столом, двумя стульями и камерой наблюдения под потолком.

— Сиди здесь и жди, — бросил участковый, толкнув меня к стулу. — Сейчас придёт дежурный, будешь давать показания.

Дверь захлопнулась за ним, и я осталась одна.

Судорожно выдохнув, прошла и села на жёсткий и неудобный стул, уставившись в серую стену, на которой были какие-то потеки — то ли от воды, то ли от чего-то ещё. Я чувствовала, как внутри всё медленно умирает.

Как будто кто-то выключал во мне свет, одну лампочку за другой, пока не осталась только темнота.

Я потеряла её.

Время растянулось в вязкую, бесконечную массу, в которой минуты превращались в часы. Я не знала, сколько прошло — полчаса? час? два? — потому что в этой комнате не было окон, не было часов, только этот мёртвый свет и тишина, давящая на уши.

Потом дверь наконец распахнулась, и вошёл тот же участковый. А за ним — молодой лейтенант с папкой, в форме, отглаженной до блеска, с усталым лицом человека, который давно перестал видеть людей среди кипы бумаг и бюрократии.

— Итак, гражданка Павлова, — начал лейтенант, усаживаясь напротив меня и открывая папку, медленно перелистывая бумаги. — Расскажите, как и при каких обстоятельствах вы похитили несовершеннолетнюю Павлову Марику из дома родителей.

— Я не забирала её, — ответила ровно, поднимая глаза и глядя ему прямо в лицо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она сама убежала от пьяного отца-наркомана и алкоголички-матери. Я просто приютила её у себя. Дала ей безопасность, еду, тепло. То, чего у неё никогда не было.

— У вас есть официальное право опеки над ней? — спросил он, не поднимая глаз от бумаг, записывая что-то ручкой.

— Нет, но…

— Значит, вы незаконно удерживали ребёнка без согласия законных представителей, — перебил он холодно, в этом голосе не было ни капли понимания. — Это может квалифицироваться как похищение несовершеннолетнего. Статья 126 Уголовного кодекса.

— Похищение⁈ — я вскочила так резко, что стул опрокинулся позади с грохотом. Стукнула ладонями по столу, наклонившись к нему. — Вы серьёзно⁈ Вы вообще знаете, в каких условиях она там живёт⁈ Я обращалась в прошлом году в органы опеки, но те даже не стали разбираться, отделались одной проверкой, к которой моя мать даже расстаралась и убралась!

— Сядьте, — холодно приказал лейтенант, мельком глянув на меня. — И не повышайте голос. Иначе дальше вас выведут отсюда в наручниках.

Я замерла, пытаясь успокоиться, осознавая, что так ничего не добьюсь. Медленно подняла стул и села, сжимая кулаки на коленях.

— Заявление было подано официально, через участкового, — продолжал он монотонно, как робот, зачитывая текст. — Мы обязаны его рассмотреть согласно закону. Пока идёт проверка обстоятельств дела и условий проживания в семье Павловых, ребёнок будет находиться во временном приюте для несовершеннолетних.

— В приюте⁈ — голос мой сорвался, горло сжалось. — Нет! Не надо! Она боится, она никогда там не была! Она будет плакать! Пожалуйста, отдайте её мне! Я позабочусь о ней, сделаю всё, что нужно! Все документы соберу, все, что угодно!

— Это невозможно на этом этапе, — отрезал мужчина, закрывая папку с сухим шелестом. — Ваши действия на данный момент подпадают под часть 1 статьи 126 Уголовного кодекса — Похищение человека. А оказанное сопротивление при задержании — это отдельная статья, 318-я. — Он отодвинул документы в сторону и посмотрел на меня прямо, говоря четко: — По совокупности, если вина будет доказана, вам грозит реальный срок. И речь может идти о лишении свободы на срок до шести лет, а то и выше. Сейчас вы отправитесь во временный изолятор до выяснения всех обстоятельств дела и перевода на учет в колонию до суда.

— В изолятор⁈ — я не поверила своим ушам, уставилась на него, пытаясь осознать, что это действительно происходит со мной. — Суд? Колония⁈ За что⁈ За что вы меня туда отправляете⁈

— За противодействие сотрудникам правоохранительных органов при исполнении служебных обязанностей и незаконное удержание несовершеннолетней без согласия родителей, — перечислил он повторно и бесстрастно, вставая из-за стола.

Всё. Конец. Меня посадят. Марику отберут навсегда. Родители заберут её обратно в тот ад, из которого я пыталась её вытащить. И я ничего не могу сделать.

Ничего. Совсем ничего.

Мир сжался до размеров этой серой комнаты, этого равнодушного лица напротив, этой жестокой, бездушной системы, которая не видела людей, не слышала их криков о помощи.

Меня вывели из комнаты допроса и повели по длинному коридору. Мимо закрытых дверей, за которыми слышались голоса, смех, звон ключей. К временной камере в конце коридора — маленькой, тесной, с металлической решёткой, холодными бетонными стенами и деревянной скамьёй у стены, она была вся в царапинах и надписях.

Полицейский открыл решётку с лязгом, толкнул меня внутрь — не сильно, но достаточно, чтобы я споткнулась и схватилась за холодную стену, дабы не упасть.

— Сиди тихо, — бросил он. — Не вздумай орать. Ясно?

Решётка захлопнулась с металлическим звоном, ключ повернулся в замке.

Я осталась одна в этой клетке.

Села на скамью, обхватила голову руками и дала слезам пролиться — тихо, беззвучно, горько, потому что не было сил сдерживать их. Последнее время я постоянно плачу. Я так долго не плакала, столько лет… Но все летит просто в бездну.

Я уже не различаю, где конец, где берег этого кошмара.

Прости, Марика. Прости меня, малышка. Прости, что подвела тебя.

Слёзы капали на пол, на грязный бетон, смешивались с пылью. Я думала о том, что всё потеряно, что я больше никогда не увижу её улыбку, не услышу её смех, не почувствую, как она обнимает меня своими маленькими ручками.

И тут до меня донеслись голоса из коридора.

Сначала тихие, приглушённые. Потом громче.

Мужской голос — низкий и властный, такой знакомый, до дрожи и боли. Сердце пропустило удар.

— Где она? Немедленно скажи мне, где она! — это был голос Кира, и в нём клокотала злость, едва сдерживаемая.

Я подняла голову, не веря своим ушам, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Вы не можете войти сюда без разрешения! — возмущался кто-то — дежурный, судя по голосу. — Это закрытая зона! Только сотрудники полиции!

— Могу и войду, — голос Кира стал жёстче, опаснее, словно лезвие. — Или вы хотите объяснить моему адвокату, почему задержали человека без законных оснований и нарушили её права? Хотите, чтобы я позвонил в знакомому прокурору прямо сейчас?

Топот тяжёлых шагов по коридору, быстрых, уверенных. Звук открываемых дверей. Чей-то возмущенный крик, который оборвался на полуслове глухим ударом.

И вот он появился в проходе — Барс…

Высокий и широкоплечий, весь в чёрном: длинное пальто распахнуто, под ним чёрная водолазка, обтягивающая мускулистый торс, чёрные классические брюки и лакированные туфли. Видимо, он здесь прямо с работы.

Лицо высечено из камня, скулы напряжены, челюсть сжата, и в тёмных глазах бушевало такое бешенство, что даже мне стало не по себе. Хотя я и знала, понимала, что это бешенство не направлено на меня.

За ним шла Алиса — с заплаканным, распухшим лицом, с красными глазами, в мужской куртке, накинутой на плечи, и других ботинках, судорожно икающая, вытирающая нос платком. А рядом с ней — Дэн, хмурый и серьёзный, придерживая свою жену за талию и прижимая к себе.

Кир остановился прямо у решетки, и его взгляд нашёл меня мгновенно, пронзил, прошёл насквозь. И то, что я увидела в его глазах, заставило мое сердце сжаться, и дышать стало трудно.

Гнев, — готовый вырваться наружу и уничтожить всё на своём пути. Сожаление — глубокое и искреннее. И что-то ещё, что я не могла понять, не могла назвать, но что заставляло меня чувствовать себя… защищенной. Впервые за много лет.

— Ася, — произнёс он тихо, сжимая металлические прутья решётки обеими ладонями. — Всё будет хорошо. Слышишь меня? Я тебя вытащу отсюда.

Сидела и смотрела на него сквозь решетку сквозь слезы, которые теперь телки от унижения, от благодарности, от отчаяния, всего вместе, смешиваясь в одно.

— Я… мне так стыдно, — прошептала, покачав головой, отводя взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. — Так стыдно, что вы это видите…

Воспоминание о сне вспыхнуло в памяти — как я стояла на коленях в темноте, протягивая к нему руки, прося спасти меня. И он пришёл. Как в том сне.

Он пришёл.

Он пришёл за мной.

— Не смей, — отрезал он жёстко. — Не смей стыдиться! Ты не виновата. Слышишь? Ты не виновата ни в чём. Ты сделала всё правильно. Спасала свою сестру. Это они должны стыдиться, а не ты.

Я медленно поднялась со скамьи, ноги дрожат, едва держат, и сделала несколько неуверенных шагов. Остановилась в шаге от прутьев, не решаясь подойти ближе.

Но Кир протянул руку сквозь решётку — большую, тёплую, с мозолистыми пальцами — и коснулся моей щеки. Осторожно, почти нежно, как будто боялся сделать больно, боялся напугать меня снова.

Как вчера. Боже…

Его ладонь была горячей на моей холодной, мокрой коже. Большой палец провел по скуле, стирая слезы, и это прикосновение было таким… бережным, таким щемящим, что у меня перехватило дыхание.

— Подойди ко мне, — прошептал мужчина хрипло. — Ася, пожалуйста.

Я сделала ещё шаг, потом ещё, пока не оказалась прямо у решётки, почти прижавшись лицом к холодному металлу. Кир притянул меня ближе, скользнув рукой на мой затылок, зарываясь пальцами в волосы. Я задрожала. Чувствовала тепло его ладони, чувствовала, как он держит меня, как не одним своим присутствием дает мне упасть.

Он наклонился, прижался лбом к моему лбу через прутья решётки, отчего я почувствовала его дыхание на своих губах, тёплое и ровное, успокаивающее.

— Ты не одна, — прошептал Барс мне так тихо, что, кажется, больше никто не услышал в целой вселенной. — Слышишь меня? Ты больше не одна. Я здесь, с тобой.

Не дав мне отойти от шока, Кир выпрямился, не отрывая руки от моей щеки, и повернулся к лейтенанту, который торопливо семенил следом по коридору, роняя папки, явно растерянный и напуганный этим внезапным вторжением.

Но как только лейтенант наткнулся на взгляд Кира — тяжёлый и мрачный, — он замер на месте, отступил на шаг назад, прижимая бумаги к груди, как щит.

И началось…