Глава 15 · Я рядом

Я смотрел на этого ублюдка-лейтенанта и сдерживал желание врезать ему с размаху, вложить всю силу, накопленную за годы тренировок, всю ярость, которая кипела внутри, грозила вырваться наружу и снести всё на своём пути.

Только дисциплина, выбитая годами службы в горячих точках, держала меня на месте — та самая дисциплина, которая не раз спасала мне жизнь, которая учила сдерживать эмоции, когда вокруг летят пули и рвутся гранаты.

Дисциплина и понимание, что сейчас Асе нужна не моя ярость, не мои кулаки, а холодный расчёт, трезвый ум и железная воля.

Но, чёрт возьми, как же хотелось просто свернуть этому придурку шею.

Я сжал кулаки и обернулся, бросив быстрый взгляд на Асю за решёткой. Она уже отошла и сидела на этой жалкой скамье, обхватив себя руками, маленькая, сломленная, с потухшими глазами, и что-то внутри меня переворачивалось, когда я видел её такой.

Не такой. Не такой она должна быть.

Вчера, когда я приехал по одному лишь звонку — я увидел на подъезде ко двору совсем другую женщину. Испуганную, отчаявшуюся, но всё ещё борющуюся.

Ведь она металась по темноте под падающим снегом, кричала имя своей сестры до хрипоты, искала, не сдавалась, даже когда было очевидно, что это не помогает. Хрупкая, промокшая насквозь, дрожащая от холода — но не сломленная.

Ещё не сломленная.

А сейчас…

Сейчас в её глазах была пустота.

И это пугало меня больше, чем что-либо другое.

Я вспомнил, как она рассказывала мне о своей семье — сбивчиво, задыхаясь от рыданий, выплёскивая всю боль, которую копила годами. О родителях-наркоманах.

А позже вечером Дэн по телефону все же рассказал все, что ему удалось узнать, когда он сам лично пробивал Асю пару лет назад, волнуясь об окружении своей Алисы после случая с похищением.

О том, как Ася работает на нескольких работах, чтобы содержать пятилетнюю сестрёнку. О том, что не может бросить её в том аду, хотя сама оттуда сбежала, едва ей исполнилось шестнадцать.

Шестнадцать! Боже…

Когда мне было шестнадцать, я уже был в кадетском училище, готовился стать военным. У меня была моя любящая мать, которая все делала ради моего благополучия, также работая на износ, как сейчас Ася. Но главное, у меня был дом и будущее. А Ася в шестнадцать бежала из дома, чтобы выжить.

И всё это время она тянула на себе груз, который сломал бы взрослого мужика.

Но она не ломалась. До сегодняшнего дня.

Я сжал кулаки сильнее, чувствуя, как суставы хрустят, и снова посмотрел на неё. Ася подняла голову, встретилась со мной взглядом — и в этом взгляде было столько отчаяния, что у меня сжалось горло.

Я вытащу тебя. Обещаю. Даже если придётся разнести этот участок к чёртовой матери.

А потом… потом я вспомнил тот момент вчера вечером, когда она отшатнулась от меня.

Я просто хотел остановить её, поговорить, убедить позволить мне помочь ей. Просто взял руку за ее запястье, не думая, не придавая значения — обычный жест, которым я останавливал людей тысячу раз. Но Ася… она отреагировала так, будто я ударил её. Отпрыгнула, как раненое животное, и закричала — не просто закричала, а завизжала — чтобы я не трогал её, не смел подходить, чтобы не прикасался.

И в её глазах был не просто страх.

В них был настоящий ужас.

Такой первобытный, животный ужас, какой я видел только в глазах людей, переживших нечто страшное, нечто, что ломает психику и оставляет незаживающие раны.

Я сразу отпустил её, отступил, поднял руки, показывая, что не несу ей угрозы. Извинился, но она даже не слышала меня. Просто стояла, дрожа всем телом, прижав руки к груди, и смотрела на меня так, будто я был монстром, готовым наброситься на неё.

Монстром.

Это слово засело в голове, как заноза, и не давало покоя.

Что должно было случиться с молодой, красивой женщиной, чтобы она так реагировала на простое прикосновение мужчины? Какой кошмар она пережила, что до сих пор носит его в себе, как открытую рану?

Я не хотел озвучивать свои догадки, что упорно лезли в голову, царапая грудь, даже мысленно. Не хотел допускать эту мысль, потому что если она правда… если кто-то посмел…

Челюсть свело так, что заболели зубы.

Найду. Найду и убью.

Когда Ася ушла тогда, почти бегом, я долго стоял на ветру, под падающим мокрым снегом, и смотрел ей вслед — на её сутулую спину, на то, как она обхватывает себя руками, словно пытается удержать что-то внутри, что грозит вырваться и уничтожить её изнутри. А потом что-то дёрнуло меня — инстинкт, интуиция, не знаю как это назвать, — и я шагнул к подъезду, хотя каждый шаг давался с трудом, потому что не хотел навязываться, не хотел пугать её ещё больше.

Но не мог уйти. Просто не мог. Мое сердце рвалось к ней.

Я толкнул тяжёлую дверь подъезда, шагнул внутрь, в затхлую темноту, и замер, прислушиваясь.

И услышал.

Тихие, сдавленные всхлипы, которые отражались от бетонных стен и разносились по пролётам. Она плакала там, одна, в темноте этой грязной лестничной клетки, и явно пыталась заглушить звуки, но не могла.

Я стоял внизу, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в кожу ладоней до крови, и слушал, как она ломается. Слушал, как рыдания вырываются из её груди — надрывные, отчаянные, полные такой боли, что мне, взрослому лбу, хотелось выть. И не мог подняться. Не мог пойти к ней. Потому что знал — она не хочет, чтобы я видел её такой. Она гордая. Колючая. Не позволит никому увидеть свою слабость.

Но самое главное… я до помутнения рассудка боялся снова увидеть ее страх. Что Ася боится меня.

Поэтому я просто стоял и слушал ее рыдания где-то там, на пролете между 1 и 2 этажами. И дал себе клятву.

Я уничтожу всех твоих демонов, Ася. Всех, до последнего. Найду каждого ублюдка, который причинил тебе боль. И заставлю их заплатить, за каждую слезу. За каждый кошмар, что тебе пришлось прижить наяву или во сне. За каждый раз, когда ты отшатывалась от прикосновений, как маленький котенок, которого уже однажды предали люди.

Клянусь тебе.

Я стоял там, в том смердящем старом подъезде, пока её всхлипы не стихли, пока не услышал тихие шаги на лестнице и звук открывающейся двери. Только тогда развернулся и вышел в снежный буран оставляя за спиной часть своего сердца.

Потом я уехал — сел в машину, завёл мотор и поехал домой, сжимая руль до побелевших костяшек. Дома меня ждала работа — гора документов, которые нужно было проверить перед завтрашними переговорами, отчёты от команды, планы. Я работал весь вечер, как проклятый, пытаясь забыться в цифрах и схемах, пытаясь не думать о ней, о её лице, о её слезах.

Не получилось.

В полночь я сдался, бросил документы на стол и открыл бутылку виски, налил полный стакан, выпил залпом, ощущая с облегчением, как алкоголь жжёт горло, растекается по телу тёплой волной.

Налил ещё. И ещё. Где-то между пятой и шестой достал дорогую сигару, покрутил и откинул, вытаскивая обычные сигареты, которые не курил уже пару лет. Мозг разъедало от мыслей об Асе.

Сидел у окна и курил в глубокий затяг, смотрел на падающий снег за стеклом, на тёмный город, на огни, которые мерцали вдалеке. И пил, молча и методично, пытаясь заглушить ту тяжесть в груди, которая не давала дышать.

Ася где-то там. С маленькой сестрёнкой, которую тянет на себе. Без поддержки. Без помощи.

Но больше она не одна.

Я не дам ей тянуть это в одиночку.

Хорошие девочки должны прятаться за спиной больших и страшных мужчин, чтобы весь мир вокруг обламывал о тех свои когти.

Бутылка опустела к трём ночи. Я свалился в кровать, не раздеваясь, и провалился в тяжёлый, мутный сон, полный обрывков кошмаров — её крики, её слёзы, её глаза, полные ужаса.

Утром я проснулся с чудовищным похмельем — голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне, и каждый звук отдавался в черепе болью. Но я заставил себя встать, принять ледяной душ, который смыл остатки алкоголя и вернул хоть какое-то подобие человеческого состояния, выпил литр воды и две таблетки от головной боли.

Сегодня были важные переговоры с потенциальными клиентами, крупная сделка, которая могла принести агентству хороший контракт. Я не мог позволить себе выглядеть помятым или несобранным.

Приехал в офис, выпил ещё кофе — крепкий и горячий, — просмотрел последние правки в документах и спустился в переговорную, где уже ждали клиенты — двое мужчин средних лет в дорогих костюмах, представители крупной компании, которая нуждалась в охране своих объектов.

Мы сели за стол. Я начал презентацию, показывал схемы маршрутов, рассказывал о возможностях моей команды, о технике, которая у нас есть, о статистике успешных операций.

И тут зазвонил телефон.

Я бросил быстрый взгляд на экран — Дэн.

Сбросил звонок, не задумываясь. Я же вчера с ним говорил, рассказал всё, что случилось с Асей, с её сестрой. Он знает. Сейчас не время для разговоров — переговоры важнее.

Продолжил презентацию. Клиенты слушали внимательно, кивали, задавали вопросы, всё шло хорошо. Телефон зазвонил снова.

Снова Дэн.

Я нахмурился, но сбросил. Что ему нужно? Не может подождать⁈

Но телефон зазвонил в третий раз. И в четвёртый.

Клиенты переглянулись, и я увидел в их взглядах лёгкое раздражение. Сжал зубы, извиняясь.

— Простите, господа, — сказал я, вставая из-за стола. — Одну минуту. Это важно.

Выхватил телефон и одновременно потянулся к кувшину с водой, наливая себе стакан — горло пересохло от долгого разговора, и таблетки от похмелья всё ещё не подействовали до конца.

Поднёс телефон к уху, нажимая кнопку ответа и раздраженно сказал:

— Надеюсь, это что-то важное, Дэн, или…

— Ася в беде, — перебил он, его голос был таким напряжённым, таким встревоженным, что я замер на месте.

Ася в беде.

Три слова. Всего три чертовых слова.

И мир перевернулся.

Я сжал стакан так крепко, что он лопнул в руке — осколки разлетелись в стороны, вода брызнула на стол, на документы, на костюмы клиентов, которые отшатнулись с возгласами удивления. Острая боль полоснула по ладони, кровь потекла между пальцев, капая на пол, оставляя алые пятна.

Но мне было плевать.

— Где она? — выдавил сквозь зубы, а внутри всё холодеет, и включается тот самый режим, который включался на операциях, когда всё летит к чёртовой матери и нужно действовать быстро. — Что случилось? Говори. Быстро.

— Её забрали, — голос Дэна был мрачным. — Опека и участковый. Пришли с утра, забрали Марику, а Асю увезли в участок. Алиса сейчас там, я еду к ней, она вся в истерике, Ася… Кир, там всё плохо. Очень плохо.

Участок. Её увезли в участок.

Ярость вспыхнула во мне, белая, слепая, всепоглощающая.

— Какой участок? — рявкнул я, и клиенты за столом замерли, глядя на меня с испугом.

— Третий. Кир, приезжай быстро, пожалуйста…

Я сбросил звонок, даже не дослушав, развернулся к клиентам, которые смотрели на меня с недоумением и лёгким страхом.

— Господа, — сказал им. — Прошу прощения, но у меня возникла срочная ситуация. Мой заместитель закончит переговоры.

Я не стал дожидаться ответа. Развернулся и вылетел из переговорной, игнорируя кровь, которая капала с ладони на пол, игнорируя возмущённые возгласы позади, игнорируя всё, кроме одной мысли:

Ася. Она там одна.

Схватил куртку в кабинете, выбежал на парковку, сел в джип и завёл мотор, выжимая педаль газа в пол. Машина рванула с места, взвизгнув шинами, и я вылетел на дорогу, лавируя между машинами, обгоняя всех, пролетая на красный, не обращая внимания на сигналы и гудки.

Быстрее. Быстрее, чёрт возьми.

В голове неслись мысли — что с ней? Что они с ней сделали? Почему её увезли? За что? Она же ничего не сделала! Она спасала свою сестру!

Ужас сжимал горло, не давал дышать. Ужас от того, что я не знаю, что с ней, не могу защитить её, не могу быть рядом.

Я еду. Еду, Ася. Держись.

Третий участок был на другом конце города. Обычно это минут двадцать пути. Я домчался за десять, притормозив у здания с визгом тормозов, оставив машину как попало, даже не закрыв дверь.

Выскочил — и замер.

У входа в участок стояла машина Дэна. А рядом с ней — он сам и Алиса. Она сидела на открытой дверце пассажирского сиденья Мерседеса, а Дэн стоял на коленях перед ней, застёгивая ей высокие зимние сапожки — новые, только что вынутые из коробки, которая валялась рядом на снегу.

Алиса плакала, всхлипывая, вытирая слёзы варежкой. Ноги её были покрасневшие, со следами кровоподтеков, и Дэн аккуратно, осторожно обувал её, стараясь не причинить своей любимой боль.

На её плечах была его кожанка — огромная, висящая мешком.

Я подбежал к ним.

— Что случилось? — выдохнул, хватая Дэна за плечо. — Где Ася?

Алиса подняла на меня заплаканные, красные глаза.

— Они забрали Марику, — прохрипела она, задыхаясь от новых рыданий. — Опека пришла с утра. Я была у них. Пришла в гости, принесла еду, и тут они… они ворвались, схватили Марику, она кричала, билась, а Асю… они скрутили её, затащили в машину… Я побежала следом… Я не успела… Они увезли её… Я не смогла…

Голос её сорвался на рыдания, и Дэн притянул её к себе, обнимая, поглаживая по спине.

— Тихо, милая, — шептал он ей в волосы, нежно целуя, хотя его самого потряхивало. — Тихо. Ты сделала всё, что могла. Ты молодец. Ты позвонила мне. Мы её вытащим. Обещаю.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ярость поднимается новой волной.

Скрутили и затащили, значит.

— Она внутри? — спросил друзей, и Дэн поднял на меня взгляд.

— Да. Её держат в камере. Кир…

Я не дослушал. Развернулся и рванул к входу в участок, толкая тяжёлую дверь с такой силой, что она ударилась о стену с грохотом.

За стойкой дежурной части сидел сержант, который поднял голову, услышав шум. Но я прошел мимо. По долгу службы я прекрасно знал, что и где тут находится.

— Стойте! — крикнул он, вскакивая. — Куда вы⁈ Туда нельзя…

Я проигнорировал его, двинувшись вперёд, к коридору, который вёл вглубь участка. Сержант попытался меня остановить, схватив за рукав куртки, и это была ошибка. Развернулся, схватил его за грудки одной рукой и прижал к стене — почти оторвав от земли, так что его ноги едва касались пола, — и прорычал ему в лицо, не скрывая ярости:

— Пусти меня к моей женщине. Сейчас же! Или клянусь, ты пожалеешь, что встал у меня на пути.

Глаза его расширились от страха. Он закивал судорожно, и я отпустил его, дав упасть на пол. Пошёл дальше, по коридору, мимо закрытых дверей, мимо кабинетов, игнорируя крики позади, игнорируя топот ног, которые бежали следом.

Моя женщина. Я сказал — моя.

И никто не посмеет тронуть ту, что моя.

Я дошёл до камер и увидел Асю за решёткой — маленькую, сломленную, с пустыми глазами, — и что-то внутри меня встало на место.

Я здесь. Я пришёл.

И вот сейчас я стоял перед этим ублюдком-лейтенантом, который посмел держать её в этой клетке.

— Итак, — произнёс ровным тоном, от которого лейтенант невольно поёжился, отступая на полшага назад, — объясните мне, лейтенант… — я прищурился, разглядывая его шеврон, запоминая фамилию, — Саликов. На каких основаниях вы задержали мою сотрудницу?

Я хотел сказать иначе. Для себя уже решил, что она ничерта мне не сотрудница и не «друг друзей». Она та, кого я больше никогда не отпущу, кого буду защищать до последнего вздоха, кого хочу видеть рядом каждый чёртов день. Но при ней… при ней такое говорить рано. Она ещё не готова это услышать. Пока.

— Вашу… что? — он моргнул, явно не ожидая такого поворота.

— Сотрудницу, — повторил медленно, отчеканивая каждое слово, как на плацу. — Ассоль Вячеславовна работает в моём доме. У меня есть все документы, подтверждающие это. И я, как её работодатель, имею полное право знать, почему она здесь находится и по какому, мать вашу, основанию вы держите её в камере.

Ложь. Наглая ложь. Никаких официальных документов у нас с Асей не было — она работала неофициально, получала бы зарплату наличными раз в неделю. Но этот придурок не знал деталей, не мог проверить прямо сейчас, а я не собирался ему это выкладывать.

— Она задержана по подозрению в незаконном удержании несовершеннолетней, — Саликов попытался взять себя в руки, выпрямляясь, расправляя плечи, стараясь выглядеть авторитетно. — Это серьёзное обвинение, и в соответствии с законом…

— Серьёзное? — перебил его, делая шаг вперёд, и он инстинктивно отступил, прижимаясь спиной к стене. — Вы хоть проверили условия, в которых этот ребёнок живёт? Навели справки о родителях? Или просто слепо выполняете указания первого попавшегося наркомана, который пришёл с заявлением?

— Мы действуем согласно протоколу! — попытался огрызнуться лейтенант, но голос его дрожал.

— Протокол, — повторил я с усмешкой, которая не имела ничего общего с весельем. — Отлично. Тогда по протоколу я требую немедленно освободить мою сотрудницу до выяснения обстоятельств. У вас нет законных оснований держать её в камере, как преступницу.

— Есть! Она оказала сопротивление при исполнении служебных обязанностей…

— При чём? — голос мой стал тише и опаснее, и Саликов заткнулся на полуслове. — При попытке силой отобрать у неё пятилетнего ребёнка, ее сестру? Это не сопротивление, лейтенант. Это нормальная человеческая реакция. И если вы осмелитесь предъявить ей официальное обвинение, мой адвокат засудит весь ваш участок так, что вы до самой пенсии будете выплачивать компенсацию. А пенсия эта наступит очень нескоро, потому что после всех разбирательств вы будете работать дворником. Ясно излагаю?

Я достал телефон, не отрывая взгляда от побледневшего лейтенанта, и набрал знакомый номер.