Глава 16 · Твоя улыбка

Кир

— Михалыч, Барс на связи. Нужна срочная помощь. Третий участок, дело о незаконном удержании… Да, именно… Жду тебя через двадцать минут.

Я сбросил звонок и посмотрел на Саликова в упор, давая ему время осознать серьёзность ситуации. Для него.

— Через двадцать минут здесь будет мой адвокат, — сказал спокойно, почти дружелюбно, что было, для тех, кто меня знал, гораздо страшнее любого крика. — Один из лучших в городе. Он любит сложные дела и терпеть не может, когда нарушают права граждан. И если к его приезду эта девушка не будет на свободе, разговор пойдёт совсем в другом ключе. С участием прокуратуры, внутренних проверок и, возможно, прессы. Понятно?

Лейтенант нервно сглотнул, переводя взгляд с меня на Дэна, который молчаливо стоял чуть позади, скрестив руки на груди.

Дэн выглядел спокойным, но я знал его достаточно долго — больше десяти лет плечом к плечу, — чтобы видеть: он на грани. Руки его были сжаты в кулаки, челюсть напряжена, и в глазах плясали чёртики.

Ещё немного — и он сорвётся, и тогда держись, участок. Ася для него не левый человек, даже не так. Ася для его любимой не левый человек.

А ради Алисы он готов на все.

— Я… я должен посоветоваться с начальником, — пробормотал Соколов и поспешил прочь, почти бегом, и я проводил его взглядом, полным презрения.

Трус.

Развернулся к решётке, где за холодными металлическими прутьями была Ася.

Она опять сидела на деревянной скамье, обхватив себя руками, и смотрела на меня так, будто не верила, что это происходит наяву, будто боялась, что сейчас проснётся и всё окажется сном.

Лицо её было бледным, почти прозрачным, глаза красными от слёз, которые она пыталась скрыть. Синяк на щеке, который я заметил ещё вчера, потемнел, стал фиолетово-жёлтым, уродующим её красивое лицо. Губа распухла, с запёкшейся кровью в уголке рта.

Что-то внутри меня перевернулось при виде её такой — сломленной, загнанной в угол, униженной этими ублюдками, которые не удосужились даже проверить факты, прежде чем бросить её в камеру, как преступницу.

Кто посмел ее ударить? Кто посмел так с ней? Я найду их. И заставлю заплатить.

— Кир… — прошептала она, поднимаясь на неверных ногах и подходя к решётке. — Вы не должны были… я не стою…

— Заткнись, девочка, — сказал я грубо, тон вышел более жестким, чем хотел, но я не мог сейчас быть мягким, не мог дать ей утонуть в жалости к себе. Я сам ее потом пожалею, а сейчас ей нужно просто немного подождать. — Не смей говорить, что ты чего-то не стоишь. Слышишь? Ты не виновата. Ни в чём. Ты сделала всё правильно. Ты защищала свою сестру. А они… они просто выполняли свою безликую работу, не думая о людях.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и губы её дрожали.

— Но я для тебя никто. Почему ты…

— Потому что так надо, — перебил ее, сжимая прутья решётки обеими руками, чувствуя холодный металл под пальцами. — Потому что то, что с тобой сделали — это несправедливо. И я не могу просто стоять в стороне. Не умею. Не такой я.

Алиса протиснулась мимо меня к решётке и просунула руку между прутьями, хватая Асю за ладонь, сжимая изо всех сил.

— Ася, — голос её дрожал от слёз, но она старалась говорить твёрдо, — держись, пожалуйста. Мы тебя вытащим. Обещаю. Мы не бросим тебя. Никогда!

Ася сжала её руку, кивая несколько раз болванчиком, но слова, казалось, застряли у неё в горле, никак не могли вырваться наружу.

Дэн подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо, сжал поддерживая.

— Михалыч справится? — тихо спросил он, наклоняясь ко мне.

— Справится, — кивнул уверенно. — Это для него плёвое дело. Главное — выяснить все детали про эту семейку. Нужны факты и доказательства. Показания соседей, медицинские справки, если есть. Всё, что можно собрать, чтобы закопать этих ублюдков так глубоко, что они никогда не вылезут.

— Я могу помочь, — перебил друг. — У меня есть выход на судмедэкспертов. Если ребёнка осматривали после изъятия — я достану документы. И это будет даже фициально.

Я кивнул, благодарный за поддержку, за то, что не остался один в этой битве.

Мы с Дэном работали вместе так долго, он был братом по духу, по ночам без сна на постах, по страху, который мы держали в себе, чтобы не сломаться. И когда твоему брату нужна помощь, ты не раздумываешь. Ты не спрашиваешь зачем. Ты просто делаешь.

Я тоже привык к этому. Если видишь несправедливость — действуй.

Даже если речь идёт о девчонке, которая колет тебя, как ежик, при каждой встрече, которая не доверяет никому, которая постоянно рычит на любое предложение о помощи.

Особенно если речь о ней.

Я бросил взгляд на Асю. Она стояла у решётки, держась за прутья побелевшими от напряжения пальцами, и смотрела на нас троих так, будто увидела инопланетян, которые говорят на непонятном языке.

— Я не понимаю, — прошептала, наконец, она в повисшей тишине, её был таким тихим, что я едва расслышал. — Почему вы всё это делаете? Я же… я вам никто. Просто…

— Ты подруга Алисы, — сказал Дэн спокойно. — А Алиса — самый важный человек в моей жизни. Значит, те, кто важен для неё, важны и для меня. Всё просто. Ты не раздумывала, когда в прошлом помогала мне искать ее после похищения. Но у меня язык не повернулся бы спросить — почему ты это делаешь.

— И ты моя сотрудница, — добавил я, глядя ей прямо в глаза. — А я за своих людей отвечаю. До конца.

Ложь. Очередная ложь, которую я говорил, чтобы не напугать её, не заставить отступить ещё дальше в свою раковину.

Ася давно перестала быть просто сотрудницей. Она стала… чем-то большим. Чем-то, что я не мог назвать, не мог определить, но что заставляло моё сердце биться быстрее, когда я видел её.

Ася смотрела на нас, и по её щекам снова потекли слёзы — медленно капая на пол. Она резкими скомкаными движениями вытирала их ладонями, но они все равно текли. Она опустила глаза, словно стыдилась того, что плакала перед нами.

Но на этот раз эти слезы были не от отчаяния, не от боли.

От чего-то другого.

Более светлого. Более тёплого.

ㅤ

Михалыч появился ровно через двадцать минут, как и обещал.

Адвокат Михаил Юрьевич Петров — мужчина за пятьдесят, с благородной проседью в коротких волосах, в дорогом сером костюме-тройке, отглаженном до блеска, и при строгом галстуке.

Строгий, оценивающий взгляд стальных глаз из-под очков в тонкой оправе, кожаная папка с документами под мышкой, уверенная походка.

Я познакомился с ним года три назад, когда один из моих сотрудников попал в серьёзную переделку на задании — его обвинили в превышении полномочий при задержании преступника. С тех пор Михалыч был моим постоянным адвокатом по всем щекотливым делам, которых, к сожалению, хватало в нашем бизнесе.

И он был чертовски хорош в своей работе — безжалостный в суде, неумолимый в переговорах, знающий закон порой лучше, чем судьи.

— Барс, — коротко кивнул он мне, пожимая руку. — Обрисуй ситуацию.

Я вкратце изложил всё, что знал — о Марике, о родителях-наркоманах, о том, как Асю привезли в участок и бросили в камеру без нормального разбирательства. Михалыч слушал молча, лишь изредка кивая, записывая что-то в блокноте.

— Понятно, — сказал он, когда я закончил, захлопывая блокнот. — Где начальник участка?

Саликов, который пришёл сразу после адвоката и всё это время нервно топтался неподалёку, явно не зная, что делать, поспешил привести капитана — мужчину средних лет с тяжёлым, усталым взглядом и лицом, изборождённым морщинами.

— Капитан Грабов, — представился он, окидывая нас оценивающим взглядом, останавливаясь на мне чуть дольше. — Чем могу помочь?

Михалыч достал удостоверение адвоката и не спеша протянул ему.

— Я представляю интересы гражданки Павловой Ассоль Вячеславовны, — сказал он официальным тоном. — Требую немедленного её освобождения и прекращения незаконного задержания.

Грабов нахмурился, разглядывая удостоверение, потом вернул его.

— Незаконного? У нас есть официальное заявление от отца ребёнка о похищении несовершеннолетней. Мы действовали строго в рамках закона.

— В рамках закона? — Михалыч усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Грабов поморщился. — Капитан, мы прекрасно понимаем, что вам проще сделать все по минимальному протоколу. Но эта девушка ее сестра, ситуация несколько меняется, вам так не кажется? Вы вообще проверили условия проживания этого ребёнка? Навели справки о родителях? Или слепо выполнили указание, не удосужившись выяснить обстоятельства дела?

— Мы…

— Я задам вам прямой вопрос, капитан, — перебил его адвокат, делая шаг вперёд. — Вы осмотрели жилище вместе органами опеки, где находился ребёнок все это время? Зафиксировали состояние родителей на момент подачи заявления? Проверили их на наличие судимостей, постановки на учёт в наркологическом диспансере? Эта семья же мелькала у вас, правильно? Пра-а-а-вильно. На карандаше стоят, но возиться не хотелось, что с алкашей взять, да? Пожтому и на проверки участковый сквозь пальца смотрел, а? А что, весь район такой, что теперь — ребенка отбирать. Да⁈

Грабов помолчал, я видел, как он сжимает челюсти, понимая, что попал. Потом нехотя признал:

— Нет. Не успели ещё осмотреть. Мы планировали провести проверку после…

— То есть вы задержали человека, не имея полной картины происходящего, — констатировал Михалыч холодно. — Прекрасно. Это уже повод для жалобы в прокуратуру и внутреннюю проверку. Но я готов закрыть на это глаза, если прямо сейчас, в течение следующих пяти минут, моя подзащитная будет освобождена.

— Но заявление от отца…

— Заявление будет рассмотрено вами должным образом, с полной проверкой всех обстоятельств, — отрезал адвокат. — А пока моя подзащитная имеет право на свободу. У вас нет оснований держать её здесь. Нет прямых улик, нет доказательств умысла на преступление, нет свидетельских показаний о насилии или угрозах к ее собственной сестре. Задержание незаконно и нарушает статью 22 Конституции.

Грабов сжал челюсти, явно взвешивая варианты, просчитывая последствия. Я подмечал, как в его глазах борются желание отстоять свою позицию и страх перед возможными разбирательствами.

Потому сделал шаг вперёд, вклиниваясь в его пространство, глядя ему прямо в глаза с таким явным предупреждением о проблемах, что он невольно отступил. Что же, перевешу его чашу весов:

— Капитан, — произнёс с легкой усмешкой, — я бывший спецназ. Причем не пролетный, все как надо. У меня есть связи, очень хорошие связи в разных структурах. И если вы сейчас не отпустите эту девушку, я не побрезгую воспользоваться ими. Позвоню нескольким людям, всего парочке. Поверьте мне на слово — вам не понравится то, что последует за этим звонком.

Это была не простая угроза. И он это понял.

Грабов смотрел на меня несколько долгих секунд, потом перевёл взгляд на Михалыча, стоявшего рядом с непроницаемым лицом, на Дэна, который молчал, скрестив руки на груди и выглядя как каменная статуя.

И сдался.

— Хорошо, — выдохнул он, и я увидел, как напряжение ушло из его плеч вместе с этим решением. Он не был хреновым служителем закона, но он был в системе как и все они тут. — Освободить гражданку Павлову. Саликов, оформляй документы. Быстро давай!

Лейтенант кивнул и поспешил прочь, почти бегом.

Я повернулся к решётке, где Ася всё ещё стояла, прижав руки к груди, и смотрела на нас всех недоверчивыми глазами.

— Слышала? — спросил ее с улыбкой. — Сейчас тебя отпустят. Всё кончилось, Ась.

Она кивнула, но ничего не сказала, только губы беззвучно шевелились, будто она пыталась что-то произнести, но слова застревали в горле.

Через десять минут, которые тянулись как вечность, Саликов вернулся с ключами и какими-то бумагами, открыл решётку с лязгом, отступая в сторону.

Ася вышла медленно, неуверенно, словно не верила, что ей можно. Алиса тут же бросилась к ней, крепко обнимая и прижимая к себе.

— Всё, милая, всё, — шептала она, гладя подругу по спине, целуя в макушку. — Всё позади. Ты свободна. Слышишь? Свободна!

И тогда Ася обхватила её в ответ, уткнувшись лицом в плечо Алисы, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий, которые она пыталась сдержать, но не могла.

Я стоял в стороне, наблюдая за ними, и чувствовал странную тяжесть в груди — тяжёлую, давящую, почти болезненную.

Это были слёзы облегчения, слёзы благодарности, слёзы женщины, которая наконец-то позволила себе быть слабой, позволила кому-то помочь ей.

И что-то во мне ломалось в этот момент. Что-то тёплое, мягкое, что я давно закрыл на замок и спрятал глубоко внутри, сразу решив после смерти матери — не по мне отношения, как бы мама не просила меня найти себе невесту.

Я слишком грубый, неотесанный, никогда не вкладывался в отношения, мне было безразлично — есть они или нет. Даже облегчение испытывал, когда мне предъявляли о бесчувственности и хлопали очередной раз дверью.

Так проще же. Мне не перед кем было выворачиваться, ни с одной сердце не екало настолько, чтобы я менял свои привычки.

А вот сейчас пришло осознание — я хочу защищать Асю. Хочу, чтобы она больше никогда не плакала. Хочу видеть её улыбку каждый день. Хочу…

Хочу её.

Дэн подошёл ближе, положил тяжёлую руку на плечо Алисы, которая всё ещё обнимала Асю.

— Поехали отсюда, милая, — сказал он твёрдо. — Здесь нечего больше делать.

Алиса кивнула, но не отпускала Асю ещё несколько секунд, прежде чем отстраниться.

— Ась, пойдём. Мы отвезём тебя домой. Ты отдохнёшь, поешь…

Ася подняла голову, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, размазывая их по щекам.

— Нет, — прохрипела она сипло и надорвано. — Я… я должна узнать, где Марика. Мне нужно… я должна знать, что с ней всё в порядке!

Михалыч, стоявший рядом и что-то записывавший в блокноте, вмешался, подняв голову от записей:

— Я узнаю. Сейчас свяжусь с органами опеки и выясню, куда поместили ребёнка и в каком она состоянии. Но вам, Ассоль Вячеславовна, сейчас нужно отдохнуть. Вы измотаны. Если вы продолжите в таком темпе, вы просто упадёте, и тогда не сможете помочь ни себе, ни сестре.

— Я не могу отдыхать, когда моя сестра где-то там, одна, напуганная…

— Можешь, — неожиданно резко вклинился, и все повернулись ко мне. — И будешь. Потому что если ты развалишься здесь и сейчас, кто будет бороться за неё? Думаешь, толк будет, если ты загонишь себя до полного изнеможения и окажешься на больничной койке?

В аварийных ситуациях в самолете правило есть не просто так — сначала надень кислородную маску себе, потом ребёнку. Намек понятен?

Она посмотрела на меня — взглядом полным боли, отчаяния, злости. Эта кошка будет царапаться.

— Легко говорить, когда это не твоя сестра, не твоя…

— Не моя, — согласился с ней, перебивая её запальчивую речь. — Но я знаю, что такое ответственность за других людей. Знаю, что значит нести на себе их жизни. И знаю одну простую истину: нельзя помочь другим, пока сам не в порядке. Так что сейчас ты едешь домой, ешь нормальную еду, принимаешь душ, спишь и восстанавливаешься. А завтра мы начинаем действовать. Официально и правильно, чтобы не навредить Марике еще больше. Через нашего самого лучшего адвоката, — Михалыч хмыкнул на это. — Через суды, через все инстанции, чтобы вернуть её. Но вернуть тебе. Понятно?

Ася сжала губы, но кивнула, хотя и неохотно.

— Понятно, — прошептала она.

— Вот и отлично, — я повернулся к Дэну. — Увози свою жену домой. Она и так достаточно нанервничалась сегодня.

Дэн кивнул, крепче обнимая Алису за плечи, притягивая к себе.

— Ась, — Алиса повернулась к подруге, взяв её за руки, — позвони мне, когда окажешься дома, хорошо? Обязательно позвони. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула Ася, сжимая её пальцы.

Алиса неохотно отпустила её, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд — будто проверяла, можно ли мне доверить ее подругу, — и они с Дэном направились к выходу, её шаги были неровными, словно болезненными, наверное — из-за избитых в кровь стоп.

Я проводил их взглядом, потом посмотрел на Асю. Наши друзья молчаливо предложили нам добираться наедине друг с другом. Надо будет сказать им спасибо.

Она стояла посреди коридора участка, маленькая, потерянная, в мятой одежде, со следами слёз на лице, с синяком на щеке, который темнел всё сильнее.

И моё чёртово сердце сжалось.

— Пойдём, — сказал ей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а то зашипит сейчас, заупрямится, и что я буду делать один? Моя группа поддержки ушла. Даже адвокат пошел куда-то за Саликовым. — Я отвезу тебя домой.

Она подняла на меня взгляд.

— Не нужно. Я так доберусь. Ты и так уже столько сделал…

— Ася, — сделал шаг к ней, сокращая расстояние, — не начинай снова! Ты едва на ногах держишься. Я отвезу тебя, и не спорь со мной.

Она открыла рот, чтобы возразить — я видел это намерение в её глазах, — но потом застыла, вздохнула и просто устало махнула рукой.

— Хорошо. Как скажешь.

Ничего. Я пробью эту стену. Рано или поздно.

Мы вышли из участка на холодный воздух. На улице уже вечерело, снег всё ещё падал крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Я накинул на Асю, трясущуюся в одной кофте, свое пальто, несмотря на ее возмущенный взгляд. Покачал головой и подвёл ее к джипу, открыл пассажирскую дверь, придержав рукой.

Ася забралась внутрь неуклюже, кутаясь в мое пальто, и я ощутил вдруг странное удовлетворение от того, что она носит мою вещь на себе.

А в голове творилось что-то совсем уж странное: «Пусть носит. Всё равно ей больше идёт, чем мне.»

У меня бред.

Я наклонился, чтобы помочь ей пристегнуть ремень безопасности — на автомате, потому что Алиса постоянно его дергала, как полоумная, когда ездила со мной куда-то. В общем — не думая, просто чтобы убедиться, что Ася в безопасности, — и мои руки случайно скользнули по её груди, когда я поправлял ластовицу ремня.

Ася застыла. Я застыл.

Время остановилось на секунду.

Я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань. Она напряглась, задержала дыхание и закусила губу. Что-то горячее вспыхнуло в области паха, разлилось по телу жаром.

Господи.

Я стиснул зубы так сильно, что заболели челюсти, заставляя себя не думать об этом, не реагировать, не показывать, как она действует на меня. Быстро защёлкнул ремень, отступил, закрыл дверь, стараясь не смотреть на Асю.

Соберись, Барс! Ты о чем вообще думаешь сейчас⁈

Сел за руль и завёл мотор, стараясь дышать ровно, включил обогрев на полную мощность, направив поток тёплого воздуха на неё.

— Адрес? — пробормотал хрипло.

Она быстро продиктовала, не гдядя на меня. Я кивнул и тронулся с места, выруливая на дорогу.

Мы ехали молча. Ася смотрела в окно, не шевелясь, и я не знал, о чём она думает. Я бросал на неё быстрые взгляды краем глаза, пытался прочитать её лицо, но оно было непроницаемым и закрытым.

Через минут пять я не выдержал тишины.

— Ты в порядке? — спросил ее, и сразу же понял — какой же это глупый вопрос.

Конечно, она не в порядке. Как она может быть в порядке после такого дня?

Ася медленно повернула голову ко мне. И по одному взгляду я понял, что она сейчас скажет.

— Почему ты это делаешь? — спросила она тихо и устало. — Правда. Почему? Зачем тебе это? Зачем тебе я?

Я сжал руль сильнее, чувствуя, как кожа натягивается на костяшках пальцев. Хотелось побиться головой о приборную панель. А потом побить о нее того, кто сделал Асю такой недоверчивой.

— Я уже говорил…

— Не надо отговорок, — перебила она с раздражением. — Скажи честно. Зачем тебе это? Что ты хочешь взамен?

Меня передёрнуло отчего-то от такой постановке вопроса, до меня никак не доходит, что можно настолько не доверять людям и ждать подвох отовсюду.

Её взгляд был прямым и требовательным, не оставляющим места для лжи.

И я понял — она не отстанет, пока не получит честный ответ.

Хороший вопрос. Зачем мне она?

Девчонка, с характером кактуса, которая огрызается на каждое моё слово, не доверяет мне, не подпускает дальше вытянутой руки. За исключением… Так, об этом я вспоминать не буду!

Она, которая несёт на своих плечах груз, способный сломать взрослого мужика, но продолжает стоять, продолжает бороться. Женщина, которая заставляет меня просыпаться по ночам и думать о ней, о том, как она смотрит на мир этими настороженными глазами.

О том, как редко она улыбается с кем-то, кроме Алисы, и как я все больше хочу быть причиной этой улыбки. О том, как я хочу научить её доверять снова, показать, что не все мужчины — монстры.

Показать, что я — не монстр…

Женщина, которая проросла в моё сердце своими колючками так глубоко, что я даже не заметил, как это произошло.

И я хочу её. Хочу всю, целиком. Хочу видеть, как она просыпается в моей постели, с растрепанными волосами и сонными глазами. Хочу слышать её смех, который она так редко позволяет себе. Хочу стереть все её страхи, все её кошмары, заменить их чем-то тёплым и светлым.

Хочу быть тем, к кому она придёт, когда ей плохо, когда ей страшно, когда ей нужна опора.

Хочу быть её… человеком.

Зачем?

— Потому что… — начал я медленно, подбирая слова, которые не напугают её, не заставят снова отступить, — Видеть, как кто-то страдает, и не протянуть руку помощи — это не про меня.

— Так не бывает, — прошептала она, и в голосе была такое отчаяние.

— Бывает, — возразил я твёрдо. — В этом мире есть плохие люди, Ася. Но хороших — гораздо больше. Тех, кто протянет руку помощи просто так. А ты заслуживаешь помощи, заслуживаешь поддержки, заслуживаешь счастья. Даже если сама не веришь в это. Но можешь считать, что я просто альтруистичный идиот.

Ася молчала долго, глядя на меня, и я не мог прочитать выражение её лица в темноте салона, освещённого светом фонарей за окном. Когда успело так стемнеть.

Потом медленно отвернулась к окну, прижав ладонь к стеклу.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал сквозь шум двигателя.

Но я услышал.

И этого было достаточно.

Мне было бы достаточно и одной её улыбки. Одной настоящей, искренней улыбки, которую она не спрятала бы за защитными стенами. Особенно если поводом для этой улыбки стану я.

Если я смогу дать ей хоть каплю того счастья, которого она заслуживает, но которого у неё никогда не было.

Я дам тебе это, Ася. Обещаю. Даже если ты будешь сопротивляться. Даже если будешь колоться и отталкивать меня.

Я не отступлю.

Сжал руль крепче и продолжил вести машину сквозь падающий снег, к её дому, чувствуя странное спокойствие внутри.