Глава 17 · Ради тебя

Кир

Мы добрались до её общежития минут через двадцать, петляя по вечерним улицам, где фонари отбрасывали жёлтые круги света на свежевыпавший снег, а редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в куртки.

Старое советское здание встретило нас облупленными стенами грязно-жёлтого цвета, узкими окнами, за которыми мерцал тусклый свет, и покосившейся вывеской «Общежитие №4», где половина букв давно погасла. Типичное жильё для тех, кто не мог позволить себе ничего лучшего, для тех, кто балансировал на грани, пытаясь удержаться на плаву в этом жестоком городе. А приставка «семейное» была скорее утешением для доверчивых людей.

Я припарковался у самого входа, заглушил двигатель и несколько секунд сидел молча, сжимая руль, глядя на это убогое здание и чувствуя, как внутри поднимается какое-то тёмное, тяжёлое чувство.

Она здесь живёт, в этой дыре, одна. Каждый. Чёртов. День. Одна.

Ася потянулась к ручке двери, явно собираясь быстро выскочить и скрыться, но я остановил её, положив руку на запястье — осторожно, едва касаясь:

— Подожди.

Она обернулась, вопросительно глядя на меня в полумраке салона, и в её глазах читалась усталость, смешанная с настороженностью.

— Что?

— Я провожу тебя, — бросил, уже открывая свою дверь и выходя на холодный вечерний воздух.

— Не нужно, я сама дойду, — начала она протестовать, но я уже обходил джип.

— Не спорь со мной.

Я открыл её дверь раньше, чем она успела сделать это сама, и протянул руку, помогая выбраться из высокого салона. Она скинула с плеч пальто и взяла мою ладонь неуверенно, словно боялась, что это прикосновение обожжёт, и я ощутил, как её пальцы дрожат — от холода или от чего-то ещё, не знаю.

— Просто прими как данность, — продолжил, не отпуская её руку, пока она не встала на твёрдую землю. — Я провожу тебя до двери. Хочу убедиться, что ты добралась целой и невредимой, что с тобой всё в порядке.

Она выбралась из машины, качая головой, и на губах её мелькнула тень улыбки.

— Тебя невозможно переспорить без ущерба для своей психики, — пробормотала она.

— Слышал это не раз, — усмехнулся, запирая машину и оглядываясь на ее миниатюрную фигурку. — От разных людей. В разных обстоятельствах. Что бы это значило?

Мы вошли в подъезд — узкий, с облупленными стенами, на которых проступали пятна сырости, с тусклыми лампочками под потолком, половина из которых не горела, с почтовыми ящиками, исписанными матом и номерами телефонов. Пахло сыростью, чем-то затхлым — запах нищеты, который я знал ещё с армейских времён, когда приходилось обследовать трущобы.

Только там это были операции по спасению. А здесь — просто жизнь обычных людей.

Поднялись на третий этаж по бетонной лестнице с выбоинами прямо на ступенях. Я инстинктивно держал руку у спины моей Аси, не касаясь ее, но готовый подхватить, если она оступится.

Она остановилась у одной из дверей — с цифрами «37», написанными белым маркером, — и достала ключи из кармана, держа их непослушными пальцами.

— Вот, — сказала Ася деревянным тоном, не глядя на меня, уставившись на замочную скважину. — Я дома. Можешь ехать. Спасибо за… за всё.

Я посмотрел на дверь, потом на неё, на её опущенные напряженные плечи, на то, как она сжимает ключи со всей силы.

— Можно взглянуть? — спросил её мягко.

Она резко вскинула голову, и во взгляде карих глаз вспыхнула настороженность, которую я уже научился распознавать в ней — защитная реакция, стена, которую она выстраивала при малейшей угрозе вторжения в её жизнь.

— Зачем? — спросила Ася грубо, прижимая ключи к груди.

— Просто хочу убедиться, что условия нормальные, что ты здесь в безопасности, — пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. — Профессиональная деформация.

Она сжала губы, и я видел, как в её глазах борются два желания — послать меня куда подальше или впустить, потому что слишком устала спорить.

Усталость победила. Сегодня мне везет.

Ася тяжело вздохнула, развернулась и открыла дверь, подталкивая её плечом, поскольку та заела.

— Заходи. Только не жди роскоши. И… и не суди меня за то, как я живу!

Я шагнул внутрь вслед за ней — и замер на пороге, чувствуя, как что-то давит изнутри груди.

Комната была крошечной. Буквально десяток квадратных метров, может, чуть больше, если считать кухонный угол.

Узкая кровать стояла у стены, застеленная тонким одеялом, явно видавшим виды. Маленький столик у окна, на котором лежали какие-то книги, тетради, ручки. Допотопный шкаф с облупившейся краской в углу, дверцы которого не закрывались до конца. В другом углу — так называемая кухонная зона: одна конфорка на металлической подставке, крошечная раковина с подтёками ржавчины, мини-холодильник, который гудел столь громко, что было слышно даже с порога.

И всё. Больше ничего. Ни телевизора, ни нормальной мебели, ни-че-го.

Это была коробка, клетка, в которой едва хватало места, чтобы развернуться, клетка, где человек просто существовал, а не жил.

И она здесь жила. Одна. Работая, чтобы свести концы с концами, чтобы прокормить себя и маленькую сестру, чтобы выжить в этом мире.

Что-то горячее и злое поднялось в груди, сжало горло невидимой рукой.

Как она вообще выживает? Как не сломалась окончательно?

— Ну что, осмотрел? — голос Аси прозвучал с вызовом, я обернулся к ней. — Теперь ты доволен? Видишь, в каком я месте живу? Может, теперь отцепишься от меня и вернёшься в свой чистый, богатый мир, где таких, как я, не бывает?

Она стояла посреди этой крошечной комнаты, скрестив руки на груди, подбородок вздёрнут, во взгляде — смесь стыда, который она пыталась скрыть, и упрямой, отчаянной гордости, которая не позволяла ей сломаться все это время.

Она думает, что я… брезгую? Что осуждаю её за то, где она живёт⁈

Злость вспыхнула во мне — не на неё, на этот мир, который загнал её в этот угол, на этих ублюдков, которые довели до того, что она в сбежала из дома, на всех, кто причинил ей боль.

Я медленно шагнул вперёд, хрипло выдавив из себя:

— Ты думаешь… мне важно, где ты живёшь?

— А разве нет? — огрызнулась она, отступая на полшага, но взгляд не отводя, продолжая сражаться со мной. — Ты же видишь мой дом. Комнату размером с твою же ванную, наверное. Разве я тебе не моветон теперь? Разве ты не пожалел, что связался со мной?

Последние слова она выплюнула с такой злостью и болью, что я понял — она ждёт, что я развернусь и уйду прямо сейчас. Подтвержу её худшие ожидания, все её страхи, все слова, которые ей говорили в жизни: ты ничего не стоишь, ты никто, ты не заслуживаешь лучшего.

Чёрта с два.

Я сделал ещё шаг к ней, сокращая расстояние. Потом ещё один. И ещё.

Ася попятилась инстинктивно, пока спина не уперлась в стену, и глаза расширились, когда я не остановился, когда продолжал идти, пока не оказался в опасной близости от неё.

Мои руки легли на стену по обе стороны от её головы, запирая её в клетке моих рук, окружая, не давая сбежать. Я наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза — в эти карие, огромные глаза, полные страха и того, что она боялась признать.

— Послушай меня внимательно, девочка, — произнёс я тихо, медленно, отчеканивая каждое слово, чтобы она услышала, чтобы поняла, чтобы запомнила. — Мне плевать, где ты живёшь. Совершенно плевать на размер твоей комнаты, на количество нулей на твоём счёте, на то, какую одежду ты носишь или что ешь. Понимаешь? Это не имеет никакого, абсолютно никакого значения для меня.

— Тогда что имеет? — прошептала она, и голос её дрожал, в её взгляде мелькнула хрупкость, пугающая надежда, которую она боялась почувствовать, потому что надежда причиняет боль, когда её разбивают. — Что вообще может иметь значение?

— Ты, — выдохнул я, и слово это прозвучало сильнее любой клятвы. — Вот что имеет значение. Только ты. Вот что важно. Вот что я вижу, когда смотрю на тебя.

Её губы приоткрылись, сложились в удивленную букво «о».

Асино дыхание участилось, стало прерывистым, и я ощущал с благоговением, как её грудь вздымается и опускается, почти касаясь моей, чувствовал тепло её тела, которое тянуло меня к себе, как магнит.

Я видел, как часто бьётся вена на её шее — быстро, отчаянно — и что-то внутри меня потребовало прикоснуться к ней, притянуть её ближе, сделать своей.

И именно тогда я понял, что стою слишком близко.

Опасно близко.

Я должен был отстраниться. Прямо сейчас. Немедленно. Дать ей пространство, не давить, не пугать, потому что она не готова, потому что только вчера она отшатнулась от моего прикосновения с таким ужасом в глазах.

Но, чёрт возьми, я не мог заставить себя сдвинуться с места. Не мог оторвать от неё глаз, она приковала меня, как цепи.

Мой взгляд скользнул вниз, к её губам — пухлым, слегка припухшим, с маленькой трещинкой в уголке от удара, — и я представил, каково это — коснуться их своими, почувствовать их вкус, поймать её вздох. Потом обратно к глазам — смотрящим на меня так, будто я был единственным человеком во вселенной, будто больше никого не существовало.

— Кир… — прошептала Ася, и моё имя из её уст прозвучало как молитва, как мольба к тому, что я не мог расшифровать, но что заставляло моё сердце биться отчаяннее.

Я шагнул ещё ближе — так близко, что между нами не оставалось пространства, и моё тело почти прижалось к её, осознавая каждый изгиб, каждую линию её фигуры сквозь одежду.

Ася прижалась спиной к стене сильнее, словно пыталась слиться с ней, сбежать, но одновременно не отводила взгляда, не отталкивала меня.

И вдруг её ладони легли на мою грудь — осторожно, неуверенно, дрожащие пальцы коснулись ткани шерстяной водолазки. Я ощутил это прикосновение, как электрический разряд, прошедший через всё тело.

Она же растерянно смотрела на свои руки, как на что-то, живущее самостоятельной волей. Потом подняла глаза на меня, и в них была такая смесь страха и любопытства, желания и сомнения, что я задержал дыхание.

— Я… — начала Ася, но голос ее сорвался в шепот.

Моя рука медленно скользнула вниз, со стены на тепло её тела, легла на талию — осторожно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть меня, закричать, как вчера.

Пальцы накрыли тонкую ткань её кофты, чувствуя под ней тепло кожи, и я замер, ожидая реакции.

Но она не отстранилась.

Только напряглась, замерла, как испуганная кошка, готовая убежать в любую секунду. Ее же дыхание участилось ещё больше, превратилось в короткие, прерывистые вдохи.

Моя вторая рука также скользнула уже по её плечу, медленно провела по предплечью.

Пальцы сомкнулись на её запястье — нежно, не сжимая, просто касаясь, чувствуя, как под подушечками пальцев бешено бьётся ее пульс.

— Скажи мне остановиться, — прохрипел я, глядя ей в глаза, давая последний шанс отступить, последнюю возможность сбежать. — Скажи одно слово, и я уйду. Прямо сейчас. И больше не приближусь к тебе. Обещаю.

Она молчала, и её пальцы сжали ткань на моей груди крепче. Я не знал, пытается ли она оттолкнуть меня или, наоборот, притянуть ближе и удержать.

— Я… я не знаю, — прошептала Ася, ее губы дрожали. — Я не знаю, чего хочу. Я боюсь. Так боюсь. Но я… я не хочу, чтобы ты уходил. Не сейчас.

Это было всё, что мне нужно было услышать.

Рука на её талии сжалась крепче, притягивая её к себе, и она поддалась этому движению — медленно, неуверенно, но поддалась, — шагнув ко мне.

Я почувствовал каждую линию её тела, каждый изгиб, и что-то внутри взорвалось белым жаром, потребовало большего.

Еще ближе, еще сильнее.

Моя рука переместилась выше по её талии и провела по боку — медленно, осторожно, изучая каждую реакцию. Асино дыхание сбилось окончательно, превратилось почти в задыхающиеся вдохи, и я видел, как её зрачки расширились, поглотив весь янтарный цвет радужки.

Я наклонился ближе — не к её губам, нет, ещё не туда, — а к виску, и коснулся его губами. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, который заставил её вздрогнуть всем телом.

— Кир… — выдохнула Ася растерянно.

Я провёл губами по её виску, спустился к скуле, оставляя за собой след поцелуев — лёгких, нежных, едва ощутимых, — и слушал, как её дыхание становится всё более рваным, как тихий стон застревает у неё в горле.

Её руки на моей груди дрогнули, пальцы разжались, потом снова сжались, словно она не знала, что делать с ними. Тогда я накрыл одну из её ладоней своей, прижал к своему сердцу, чтобы она почувствовала, как оно бьётся — только для неё.

— Чувствуешь? — прошептал я ей, губами касаясь скулы. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь?

Она кивнула, не в силах говорить, и её голова откинулась назад, обнажая линию шеи — изящную, беззащитную и манящую.

Я не устоял.

Конечно же, нет.

Медленно провёл носом по этой линии — от скулы вниз, к подбородку, вдыхая её запах, который сводил меня с ума: цветочное, смешанное со снегом и её собственным ароматом.

Остановился у пульсирующей точки на шее, где под тонкой кожей билась жизнь, и коснулся её губами — нежно, едва-едва, как крылом бабочки.

Она выдохнула прерывисто, звук этот был больше похож на всхлип.

Моя рука на её талии скользнула ниже, к бедру, пальцы сжались на грубой ткани джинсов, притягивая её ещё ближе и внизу, бедра к бедрам. Ася податливо прижалась ко мне, теряя в небытие последние остатки сопротивления.

Я приоткрыл рот, прижался губами к её шее — не поцелуй, а что-то большее и интимнее, — и почувствовал, как она задрожала в моих руках, как её пальцы впились в мою водолазку так сильно, что ткань натянулась.

— Боже… — прошептала она, ее голос сорвался на полуслове.

Я медленно поднялся выше, целуя каждый сантиметр её шеи, изучая, запоминая, какие места заставляют её вздрагивать сильнее, а где дыхание сбивается окончательно. Добрался до впадинки за ухом и задержался там, прикусывая мочку уха зубами — легонько и игриво, — и услышал тихий стон, который вырвался у неё помимо воли.

Моя рука скользнула выше, к рёбрам. Большим пальцем провёл по коже через тонкую кофту, и увидел, как Ася выгнулась навстречу этому прикосновению, как её тело требовало большего.

— Пожалуйста… — прошептала она внезапно, и я замер, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Пожалуйста что? — спросил я хрипло, и голос не слушался, я едва держал себя в руках. — Скажи мне. Чего ты хочешь, маленькая?

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и в них было столько всего — желание, страх, смущение, потребность.

— Я… я не знаю, — призналась она, и это была та самая ее честность, которая разбивала все мои щиты. — Просто… не останавливайся…

Твою. Мать.

Я наклонился к её другой стороне шеи, повторяя всё то же самое — медленные поцелуи, лёгкие прикосновения губами, языком, зубами, — с наслаждением наблюдая, как Ася тает в моих руках, как всё её тело становится податливым.

Моя рука на её бедре прошлась к пояснице, провела по позвоночнику вверх, оставляя след огня, и я слышал, как она пытается сдержать звуки, которые рвутся из ее горла.

Я поднялся выше по её шее, поцеловал угол челюсти, линию до подбородка, и она поворачивала голову, следуя за моими губами, как подсолнух за солнцем.

Добрался до уголка её губ — и остановился, склонившись над ней, так близко, что наши губы почти касались, но не совсем, оставляя этот последний миллиметр пространства между нами.

Её глаза были закрыты, ресницы трепетали на щеках, губы приоткрыты в ожидании.

Она. Была. Восхитительна.

Я коснулся второго уголка её рта, а следом провёл губами по контуру ее нижней губы, но не поцеловал, и услышал, как Ася тихо застонала от разочарования.

Моя рука на её пояснице опустилась ниже, к изгибу бедра, и сжалась там, снов притягивая плотно к себе, давая ей почувствовать всю степень моего к ней желания.

Другая рука скользнула вверх, к её плечу, к шее, пальцы зарылись в волосы на затылке, легонько потянули, заставляя её голову откинуться назад, обнажая шею полностью.

Я вернулся, теперь к ключицам — провёл губами по выступающей косточке слева, потом справа, с тихим рыком поцеловал впадинку между ними, с блаженством слушая, как Ася шепчет моё имя снова и снова, как мантру.

Моя рука в её волосах массировала затылок — медленно и нежно, — и я чувствовал, как последние остатки напряжения уходят из её тела, как она полностью отдаётся этому моменту.

Её руки проскользили с моей груди выше, к плечам, обвили мою шею, притягивая меня ближе, не давая отстраниться, а её пальцы зарылись в мои волосы на затылке, сжались там, удерживая.

Напрасно, девочка, и сама смерть не оторвала бы меня от тебя в этот момент.

— Кир, — прошептала Ася, открывая глаза и глядя на меня с такой открытостью, с такой потребностью. — Я…

Она не закончила фразу. Вместо этого потянулась вверх, поднявшись на цыпочки, сокращая последнее расстояние между нашими губами, сама, по собственной воле, без страха, без сомнений.

Её губы искали мои, и я видел решимость в её глазах, видел, как Ася преодолевает свой страх ради этого момента.

Ради нас.

Наши губы почти соприкоснулись — почти, ещё секунда, ещё мгновение, и я почувствую её вкус, и всё изменится навсегда.

Её глаза закрылись в ожидании, губы податливо приоткрылись, и я наклонился на последний миллиметр, отчетливо ощущая, как мир сужается до размеров этого крошечного пространства между нами.

Ещё чуть-чуть. Ещё мгновение.

И тут в дверь постучали.

Громко. Резко. Настойчиво.

БАМ-БАМ-БАМ.

Мы оба вздрогнули, как от удара током. Момент разрушился, рассыпался на тысячи осколков, как хрустальная ваза, упавшая на пол.

Я отстранился резко, проклиная в уме всех богов, всех демонов, кого бы то ни было за этой чёртовой дверью, кто посмел прервать нас именно сейчас, именно в этот момент.

Ася моргнула часто, приходя в себя, и её щёки залились румянцем — ярким и горячим, — она прикрыла лицо руками на секунду, словно пытаясь спрятаться от реальности.

Потом опустила руки, глубоко вдохнула, выравнивая дыхание, и быстро прошла к двери, почти бегом, явно благодарная за этот перерыв, за возможность сбежать от того, что чуть не произошло между нами.

На пороге стояла женщина средних лет в застиранном домашнем халате цвета увядшей розы, с бигуди на голове, обмотанными платком.

— Ась, девочка, ты как? — заголосила она, хватая Асю за руки. — Я слышала от Надьки с первого этажа, что тебя сегодня в полицию забрали! Господи, что случилось-то⁈ Я так волновалась! Чуть инфаркт не схватила, когда услышала!

— Всё нормально, тётя Галя, — устало улыбнулась Ася. Я видел, как она старается выглядеть спокойной. — Недоразумение. Просто недоразумение. Уже всё разобрались, меня отпустили.

— Ну слава богу! Слава богу! — женщина прижала руки к груди. — А то я уж думала, что-то серьёзное случилось… Ой, а это кто?

Она наконец заметила меня, стоящего в глубине комнаты, и глаза её расширились, пробежали по мне оценивающим взглядом — от ботинок до макушки — и на лице появилось выражение плохо скрываемого любопытства.

Я выпрямился, отходя от стены, натягивая привычную маску вежливой отстранённости, которую носил годами на работе.

— Кирилл, — представился я коротко. — Друг Аси.

— Друг, говоришь, — соседка прищурилась, и в голосе появилась хитрость. — Ну-ну, девочка. Не ожидала от тебя такого. Видный мужчина, надо сказать. Статный. Не то что та шпана, что тут обычно шляется.

Ася покраснела до корней волос, её пальцы судорожно сжались на ручке двери.

— Тётя Галя, это не то, что вы подумали… — начала она, но соседка уже захихикала, явно наслаждаясь её смущением.

— Да-да, конечно, не то, — засмеялась женщина, подмигивая. — Ладно, не буду мешать вам… общаться. Отдыхай, девочка. И, — она понизила голос до шёпота, наклонившись к Асе, явно рассчитывая, что я не услышу, но я прекрасно слышал каждое слово, — держи его, слышишь? Хорошие мужики нынче редкость. Такие на дороге не валяются. Упустишь — другая схватит.

Она ещё раз подмигнула, многозначительно покивала головой и ушла, шлёпая тапками по линолеуму коридора, напевая что-то под нос.

Ася закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрывая лицо руками и издавая звук, похожий на стон отчаяния.

— Боже, как неловко… — пробормотала она сквозь пальцы. — Как ужасно неловко…

Я не сдержал усмешки:

— Твоя соседка… колоритная личность.

— Это мягко сказано, — пробормотала Ася, опуская руки и глядя на меня с упрёком. — Теперь половина этажа будет знать к утру, что у меня был мужчина в комнате. К обеду весь дом узнает. К вечеру придумают, что мы тут делали. Ты не представляешь, какие здесь сплетни ходят.

— И что в этом плохого? — спросил я, скрещивая руки на груди и прислоняясь плечом к стене.

Она опустила руки, глядя на меня с явным недоумением и лёгким раздражением.

— То, что это не так! Ты просто… проводил меня до двери. И всё. Больше ничего не было. Ничего такого, о чём они подумают.

Пока не было. Но чуть не произошло.

Желание схватить ее в охапку и запечатлеть тот самый «ничего не было» на ее коралловых губах возросло до небес, если это даст ей понять, что же я чувствую к ней.

Я подошел ближе, останавливаясь в паре шагов от неё, не нарушая её пространство, но и не отступая.

— Ася, — сказал я серьёзно, глядя ей в глаза, — мне плевать, что думают твои соседи. Совершенно плевать. И тебе тоже должно быть плевать на их мнение. Главное — чтобы ты была в порядке. Чтобы ты знала, что есть люди, которым не всё равно, что с тобой происходит.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, и я видел, как в её глазах борются эмоции — благодарность, смущение, страх.

Потом медленно кивнула.

— Я… я в порядке. Спасибо. За всё. За помощь в участке, за адвоката, за то, что… — она запнулась, подбирая слова, глядя в сторону, — за то, что приехал тогда. За то, что не оставил меня одну.

— Не за что, — я повернулся к двери, понимая, что если останусь ещё хоть минуту, то не смогу удержаться, снова притяну её к себе, и на этот раз никакая соседка не остановит меня. И хорошо бы так сделать, но я хотел дать ей время. Не хотел пользоваться тем, что она дезориентирована полицией. — Отдыхай. Поешь что-нибудь нормальное. Выспись. Завтра Михалыч начнёт работать над делом, соберёт все документы. Я позвоню тебе, как только будут новости о Марике. Обещаю.

Я уже взялся за металлическую ручку, когда её голос остановил меня — тихий и неуверенный:

— Кир?

Я обернулся, и сердце сжалось от того, как она выглядела — маленькая, потерянная, стоящая посреди этой убогой комнаты, обнимающая себя руками, словно пытаясь согреться.

— Да?

— Я… — она с трудом сглотнула, — я просто хотела сказать… Спасибо. Правда. Я не знаю, что бы делала сегодня без вас. Наверное, до сих пор сидела бы в той камере. И… я… ты…

Что-то тёплое, почти болезненно тёплое разлилось в груди, заполнило все пустоты, которые я и не знал, что у меня есть.

— Всегда пожалуйста, — ответил ей мягко, стараясь, чтобы голос не выдал того, как сильно её слова действуют на меня. — Ешь что-нибудь нормальное, не бутерброды. Прими горячий душ. Ложись спать пораньше. И если что-то случится, если тебе станет страшно или плохо — звони мне. В любое время суток, даже ночью. Я всегда отвечу. Понятно?

Она кивнула, и на губах ее мелькнула смущенная улыбка, которая заставила моё сердце пропустить удар.

— Понятно.

Я вышел, аккуратно закрывая за собой дверь, стараясь не хлопать, и стоял в тёмном коридоре несколько долгих секунд, прислушиваясь к звукам за дверью.

Послышались тихие шаги — она отошла от двери. Шорох одежды. Звук открывающегося шкафа. Тихий вздох.

Она там. Одна. В этой крошечной, холодной комнате, где даже батареи, наверное, толком не работает.

Я хочу забрать её оттуда. Хочу, чтобы она жила нормально, как должна жить молодая женщина. В тепле, в безопасности, в комфорте. Чтобы не работала на износ, пытаясь свести концы с концами. Чтобы могла просто жить, а не выживать.

Хочу… хочу чтобы она была счастлива.

Мысль была безумной. Я знал это. Мы почти не знали друг друга. Она не доверяла мне, боялась помощи, порой отшатывалась от прикосновений, а в ее прошлом…

Стиснул кулаки и отогнал мысли.

Но она не отпускала. Засела в голове, как заноза, и требовала действий.

Я покачал головой, прогоняя это, и направился к лестнице, спускаясь медленно, чувствуя тяжесть в груди, которая не проходила.

Один шаг за раз, Барс. Сначала Марика для неё. Потом всё остальное.

Приручать надо… постепенно.

На обратном пути, пока вёл машину по пустым ночным улицам, где снег продолжал падать, укрывая город белым покрывалом, я позвонил Михалычу, включив громкую связь.

— Что удалось узнать? — спросил я без предисловий, едва он ответил.

— Много чего интересного, — голос адвоката был бодрым и деловым. — Ребёнка поместили во временный приют на Садовой, учреждение номер семь. Девочка, по словам воспитателей, сильно напугана, плакала несколько часов подряд, отказывалась от еды, но физически здорова, видимых травм нет. Завтра утром, в десять ноль-ноль, состоится первичный медицинский осмотр и беседа со штатным психологом.

— Хорошо, — кивнул я, хотя Михалыч меня не видел. — Это хорошо. А что с родителями? Что ты нашёл на них?

— Тут картина ещё интереснее становится, — в голосе Михалыча послышалось шуршание бумаг, и я представил, как он листает свои записи. — Отец, Павлов Вячеслав, состоит на учёте в городском наркологическом диспансере с две тысячи девятнадцатого года. Диагноз: полинаркомания, героиновая зависимость. Неоднократно проходил лечение, но срывался каждый раз в течение месяца-двух. Мать, Павлова Светлана, неоднократно привлекалась к административной ответственности за появление в общественных местах в состоянии сильного алкогольного опьянения — семь протоколов за последние три года. Соседи, с которыми я успел побеседовать сегодня вечером, подтверждают антисанитарные условия в квартире, частые пьяные скандалы в ночное время, крики ребёнка, которые слышны через стены.

— Этого достаточно, чтобы лишить их родительских прав? — спросил я, сжимая руль крепче, чувствуя, как в груди разгорается злость на этих ублюдков.

— Более чем достаточно, — подтвердил Михалыч уверенно. — При таких обстоятельствах суд практически гарантированно лишит их прав. Но, как я уже говорил, нужно время. Проверки органов опеки, заключения экспертов, медицинские справки, судебные заседания. Минимум три месяца, если очень постараться и найти хорошего судью. Максимум полгода, если будут затяжки и бюрократические проволочки.

Я сжал руль сильнее. Слишком долго. Ася сойдет с ума у себя дома, Марика в приюте тоже.

— А ускорить процесс нельзя? Через какие-то связи, знакомства?

— Можно попробовать, — задумчиво протянул адвокат, и я слышал по связи, как он что-то записывает. — Если соберём максимально убедительную доказательную базу и найдём судью, который не тянет резину. Но гарантий никаких не дам. Система у нас работает медленно, особенно когда дело касается детей. Слишком много бюрократии, слишком много проверок и перепроверок.

— Понятно, — выдохнул я, притормаживая на светофоре и глядя на падающий снег за окном. — Делай всё, что можешь. Используй все связи, которые есть. Деньги не проблема. Совсем не проблема. Нужны эксперты — наймём лучших. Нужны взятки — я не против, если это поможет ребёнку. Понял?

— Понял. Буду работать. Кстати, — Михалыч сделал паузу, и я услышал, как он откашливается, — а твоя девочка… эта Ассоль… она кто точно этому ребёнку? Я по телефону услышал, а вот правильно ли. Какая степень именно родства?

— Старшая сестра, — ответил коротко. — Единоутробная.

— Она может претендовать на опеку над ребёнком? Теоретически?

Я задумался, прикидывая варианты.

— Это тот вариант, который нужен мне. Но… Не знаю точно. Она молодая. Работает на нескольких работах, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Живёт в комнате общежития, где едва помещается кровать. Думаешь, при таких условиях она имеет шансы получить опеку?

— Честно? Этого недостаточно, — прямо ответил Михалыч, и внутри всё сжалось от этих слов. — Органы опеки очень придирчиво смотрят на кандидатов в опекуны. Они проверяют стабильность доходов, жилищные условия, моральный облик, наличие судимостей, характеристики с места работы, медицинские справки. Если у нее все так, как ты говоришь — шансов получить опеку минимум. Почти нулевые.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Так нельзя. Ася не справится, если забрать Марику. Я не знал почему, но чувствовал это всем сердцем.

— А если условия улучшатся? — медленно спросил, откидываясь на спинку кресла и барабаня по рулю, пока в голове уже начал формироваться план — рискованный и безумный, но единственный, который мог сработать. — Если у неё появится постоянная официальная работа с нормальной белой зарплатой. Приличное… просторное жильё, где хватит места… для ребёнка. Положительные характеристики с места работы. Стабильность. Всё, что нужно органам опеки.

— Тогда шансы значительно вырастут, — подтвердил Михалыч, и в голосе появился интерес. — Если она докажет, что может обеспечить ребёнка материально и создать нормальные условия для жизни и развития — суд это учтёт. Особенно учитывая, что она родная сестра и уже заботилась о девочке все это время, фактически. Но опять же — нужно время, чтобы доказать эту стабильность, финансовую состоятельность, способность обеспечить ребёнка всем необходимым.

— Сколько времени нужно? — спросил я, уже зная ответ, но надеясь услышать что-то другое.

— Минимум месяца три-четыре, чтобы органы опеки увидели стабильность, — ответил адвокат. — Нельзя просто за неделю всё устроить и сказать: вот, смотрите, у меня теперь всё хорошо. Они будут проверять историю, смотреть на динамику, убеждаться, что это не временная показуха.

Я кивнул, хотя адвокат меня и не видел, и светофор переключился на зелёный.

— Ладно. Начинай работать над делом. Собирай все документы на родителей, все доказательства их непригодности. Я буду на связи. Звони, как только будут новости.

— Хорошо. Доброй ночи, Кир.

— И тебе.

Я сбросил звонок и выдохнул тяжело, продолжая вести машину по ночному городу.

Три-четыре месяца.

За это время многое может произойти. Очень многое.

И я должен был убедиться, что к тому моменту, когда решится судьба Марики, Ася будет готова. Будет иметь всё необходимое, чтобы забрать сестру к себе навсегда.

А для этого мне нужно было действовать. Быстро и решительно.

План уже формировался в голове — рискованный.

Но я был готов рискнуть.

Ради неё. Ради них обеих.

Ты получишь свою сестру обратно, Ася. Обещаю. Даже если для этого мне придётся перевернуть весь мир.