Глава 18 · Принимать всю

Кир

Следующие два дня прошли в напряжённом ожидании, которое точило изнутри, как ржавчина металл, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Я разбирал текущие дела агентства — проверял отчёты, подписывал контракты на новые объекты охраны, координировал работу команды на нескольких точках одновременно, — но мысли постоянно возвращались к Асе, словно компас, который всегда указывает на север, независимо от того, куда ты поворачиваешься.

Интересно, как она там? Справляется ли? Ест ли нормально? Спит ли по ночам, или лежит без сна, думая о Марике?

Я ловил себя на том, что смотрю в окно кабинета, представляя, как она сидит в той крошечной комнате, обхватив колени руками, с пустым взглядом. Или как работает в кафе, улыбаясь клиентам через силу.

А потом вспоминал тот момент у неё в комнате — как она таяла в моих руках, как её дыхание сбивалось от моих поцелуев, как она тянулась ко мне сама, преодолевая страх. И как соседка всё испортила своим стуком в дверь.

Ещё секунда. Одна проклятая секунда, и я бы почувствовал вкус её губ.

Пах напрягся при этом воспоминании, и я стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться на документах перед глазами. Но буквы расплывались, превращаясь в образ Аси — её глаза, полуприкрытые от удовольствия, её губы, приоткрытые в тихом стоне, её тело, прижатое к моему.

Господи, я хочу её. Хочу так сильно, что не могу думать ни о чём другом.

Хочу раздеть её медленно, целуя каждый сантиметр обнажённой кожи. Хочу услышать, как она кричит моё имя, когда я буду внутри неё. Хочу видеть её в своей постели каждое утро, с растрепанными волосами и следами моих поцелуев на шее.

Соберись, Барс. Она не готова к этому. Ещё нет. И еще очень долго нет!

Я сдался и позвонил ей в воскресенье вечером, не выдержав этой неизвестности. Она ответила после пятого гудка, ее голос был усталым и измотанным.

— Алло?

— Привет, Ася, — изо всех сил пытался не выдать, как я волновался все дни. — Как твои дела?

Пауза — долгая и подозрительная.

— Нормально, — коротко ответила она, но я слышал ложь. — А что-то случилось? Марика…

— Нет-нет, с Марикой всё в порядке, насколько мне известно, — поспешил успокоить, проводя рукой по волосам и растерянно оглядывая кабинет. — Просто… хотел узнать, как ты. Как справляешься.

Ещё одна пауза, более долгая, пока я слушал её дыхание в трубке — неровное, как будто она пыталась взять себя в руки.

— Я… справляюсь, как могу. Спасибо, что спросил.

— Ты ела сегодня? — спросил прямо, зная, что она, скорее всего, пропускала приёмы пищи, как делала это постоянно, я вообще сомневался, что она питается чем-то коме кофе.

— Кир, — в Асином голосе послышалось раздражение, и я почувствовал странное облегчение от того, что она хоть что-то чувствует, кроме апатии. — Ты что, теперь будешь контролировать моё питание? Следить за каждым моим шагом?

— Буду, если потребуется, — парировал с усмешкой. — Отвечай на вопрос. Что ты ела сегодня?

Она выдохнула медленно и протяжно, я даже почти представил, как она закатывает глаза.

— Ела. Бутерброды с сыром и чай. Довольны теперь, мой надзиратель?

Бутерброды. Охеренная еда.

— Не особо, — честно признался я, массируя переносицу. — Тебе нужна нормальная еда, Ася. Горячая и полноценная. Первое, второе, что-то существенное, а не эта сухомятка.

— У меня одна конфорка и нет ни свободного времени, ни сил готовить что-то, — огрызнулась она, ее голос стал колючим, мгновенно переходя в защиту. — Извини, что не могу приготовить пятизвёздочный ужин в своих роскошных апартаментах. Может, ещё и шеф-повара нанять для твоего спокойствия?

Я прикусил язык, сдерживая желание сказать, что могу решить эту проблему в два счёта — отправить к ней курьера с нормальной едой, нанять повара, чёрт возьми, просто привезти её к себе и накормить как следует. Но знал — она воспримет это как очередную подачку и взбесится, отгородится от меня ещё сильнее.

Упрямая, колючая женщина. Моя колючка.

— Ладно, — сдался все же, меняя тактику. — Тогда завтра идёшь в кафе, где работаешь, или в любое другое, и ешь там нормальный обед. Горячий суп, второе, салат. За мой счёт, и не спорь.

— Я не…

— Это не обсуждается, Ася, — перебил жёстко, не давая ей развить мысль. — Либо ты идёшь сама и ешь как человек, либо я приеду завтра и лично притащу тебя в ресторан, усажу за стол и буду следить, чтобы ты съела всё до последней крошки. Выбирай. У тебя ровно три секунды.

Она замолчала, пыхча в трубку.

— Как вообще люди тебя выносят? — наконец выпалила она с раздражением. — Ты невыносимый деспот, знаешь?

— Мне это говорили, — усмехнулся, откидываясь на спинку кресла и представляя её лицо — надутое, с нахмуренными бровями. — Так что решила? Пойдёшь сама или мне приехать?

— Хорошо, — сдалась Ася со вздохом. — Схожу в кафе завтра. Съем твой проклятый суп и второе. Но я сама заплачу, слышишь? Сама. Не нужны мне твои деньги. Кроме зарплаты.

— Как скажешь, — не стал спорить я, хотя уже мысленно планировал позвонить Алисе и попросить её проследить, чтобы с Аси не взяли денег в том кафе. Хотя, зная Алису, она и сама до этого додумается. Можно было бы сделать проще и предложить поесть в счет зарплаты, но Ася скорее себе руку отгрызет, чем согласится.

Мы попрощались, и я положил телефон на стол, глядя в окно своего кабинета на вечерний город, где огни фонарей зажигались один за другим, превращая улицы в светящиеся реки. Скоро Новый Год…

Она была где-то там. В этой огромной бетонной коробке. Одна, измотанная. Борющаяся с миром и с самой собой.

И я не могу перестать о ней думать. Ни на минуту.

Это было проблемой. Большой, серьёзной проблемой, которая угрожала моему спокойствию и здравомыслию.

Потому что Ася была не просто моей горничной, которая приходила убирать дом. Не просто подругой Алисы, жены моего лучшего друга. Не просто человеком, которому я решил помочь из благородных побуждений.

Она становилась чем-то большим. Чем-то важным. Чем-то… необходимым, как воздух. И это пугало меня больше, чем любая перестрелка, больше, чем смерть, которая дышала в спину на операциях.

Потому что я не контролировал это чувство. Не мог выключить его, как выключаешь свет. Оно росло внутри, заполняя все пустоты, которые я старательно игнорировал годами после своей самой большой ошибки юности.

Ася проникла под кожу. И теперь я не знаю, как вытащить её оттуда. И хочу ли вообще этого.

В понедельник утром я приехал в офис раньше обычного — в половину седьмого, когда город ещё только просыпался, когда улицы были пусты, а небо серым, обещающим снег. Нужно было разобрать кучу бумаг, накопившихся за выходные, подписать контракты на новые объекты, встретиться с потенциальным клиентом — владельцем сети ювелирных магазинов, которому требовалась серьёзная охрана.

Но едва я сел за массивный дубовый стол, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и открыл первую папку с документами, как зазвонил телефон.

Михалыч. Рано для него.

— Говори, — бросил я, отодвигая папки в сторону и ощущая, как внутри сжимается тревожное предчувствие.

— Есть новости, — голос адвоката, прозвучавший в ответ, был через чур серьёзным. — Хорошие и плохие. С чего начать?

— С плохих, — вздохнул я, потирая лоб. — Всегда сначала с плохих. Потом хорошие хоть немного скрасят картину.

— Отец ребёнка, Павлов Вячеслав, подал встречное заявление через своего адвоката — какого-то госовика, судя по формулировкам, — Михалыч зашуршал бумагами. — Требует вернуть дочь немедленно, настаивает на том, что старшей верить нельзя, утверждает, что старшая дочь систематически настраивает девочку против него и матери, что она хочет разрушить семью из мести, что забрала ребёнка незаконно и удерживала против воли. Более того, приложил показания свидетелей — троих соседей, которые якобы неоднократно видели, как Ассоль Павлова применяла физическое насилие к ребёнку, била её, таскала за волосы, кричала.

Я похолодел, почувствовав, как кровь отлила от лица, а в висках застучало от нахлынувшего бешенства.

— Что за бред⁈ Какого чёрта⁈ Это же ложь!

— Разумеется, полный бред, — согласился Михалыч спокойно, привычный к таким грязным играм. — Я уже навёл справки на этих «свидетелей». Все трое — пьющие соседи из того же подъезда, друзья и собутыльники Павлова. Один имеет судимость за кражу, второй состоит на учёте в наркодиспансере, третья — пьяница со стажем, которая не может связать двух слов трезвой. Показания явно подтасованы, написаны под копирку, скорее всего, за бутылку. Но формально, по закону, органы опеки обязаны их рассмотреть и провести дополнительную проверку Ассоль.

— И что это значит для Аси? — грубо перебил его, сжимая телефон. — Какие последствия?

— Что её проверят более тщательно, чем планировалось изначально, — ответил Михалыч. — Поднимут всю подноготную — места работы, все места работы, официальные и неофициальные доходы, условия проживания, соседей опросят, даже возможные судимости или административные правонарушения, штрафы, долги. Малейший изъян, малейшая зацепка — и её шансы получить опеку над ребёнком резко и катастрофически падают. Понимаешь, о чём я?

Я сжал свободную руку в кулак, и челюсть свело.

— Понимаю. А хорошие новости есть хоть какие-то? Или это была вся сводка?

— Есть, и довольно весомые, — в голосе Михалыча послышалось удовлетворение профессионала, которому удалось найти козырь. — Медицинский осмотр ребёнка в приюте выявил множественные следы побоев. Синяки на руках, ногах, спине — разной давности, от недельной до месячной, судя по заключению эксперта. Следы от ремня или другого похожего предмета на спине. Старый перелом пальца на правой руке, который неправильно срёсся, потому что никто не обратился в больницу вовремя. Плюс штатный психолог приюта зафиксировал у девочки признаки хронического стресса, посттравматического расстройства и патологического страха перед взрослыми мужчинами — она начинает плакать, если к ней приближается мужчина в форме или просто крупного телосложения. Это железобетонная база для лишения родительских прав, Кир. Железобетонная.

— Значит, их лишат? Точно лишат? — я чувствовал, как внутри разгорается ярость на этих ублюдков, которые посмели поднять руку на пятилетнего ребёнка.

Я бы собственными руками свернул шею этому Павлову. Медленно.

— Почти наверняка лишат, процентов девяносто пять, — подтвердил Михалыч уверенно. — При таких медицинских заключениях и показаниях соседей о пьянстве, наркотиках и антисанитарии суд практически гарантированно лишит их прав. Но, как я уже неоднократно говорил, это займёт время и не гарантирует передачу прав Асе. Бюрократическая машина работает медленно, даже когда речь о детях.

— Сколько ещё времени? — спросил я, вставая из-за стола и подходя к окну, глядя на пробуждающийся город.

— Недели две-три минимум на окончательный сбор всех доказательств, заключений экспертов, опросов свидетелей. Потом подача иска в суд, назначение заседания. Если повезёт и попадётся адекватный, не перегруженный делами судья — недели две, месяц-полтора от силы. Если не повезёт, будут переносы, дополнительные экспертизы — все три месяца, как и говорил, а то и больше.

Я провёл рукой по лицу, массируя переносицу и чувствуя, как наваливается усталость.

— Чёрт. Ася с ума сойдёт от ожидания. Она и так еле держится.

— Тогда тебе придётся её поддерживать, что ты как маленький? Проследи, чтобы твоя женщина не впала в панику и уныние, — жестко сказал Михалыч, и в голосе не было осуждения, только констатация факта. Я был ему благодарен за это, в такие моменты он заменял мне подзатыльник от моего несуществующего отца. — Отвлекай, ублажай, хоть на цыпочках танцуй и розами осыпай, ну, не глупый же ты мужик! Займи чем-то, не давай зациклиться. И одновременно готовь ее к тому, что органы опеки могут не дать ей ребёнка, даже если родителей лишат прав. Это важно, Кир. Она должна быть готова к такому исходу, иначе сделаешь ей еще больнее.

— Почему? Почему могут не дать? — тупо спросил, обернувшись к столу. — Она родная сестра, она заботилась о девочке, она любит её. Разве этого недостаточно?

— К сожалению, для закона — нет, — вздохнул устало Михалыч. — Потому что есть другие варианты размещения ребёнка — детский дом, приёмная семья с большим опытом и ресурсами. Органы опеки всегда смотрят на то, что объективно лучше для ребёнка с точки зрения материального обеспечения и условий проживания. И если они решат, что у молодой девушки без стабильного официального дохода, живущей в комнате общежития, больше шансов навредить ребёнку, чем помочь, не справиться с финансовой и опекунской нагрузкой — они выберут другой вариант. Даже если она родная сестра, — надавил адвокат последней фразой.

Гнев полоснул по венам, заставил ударить по столу, отчего пару папок соскользнули и упали на пол, рассыпав листки веером.

— Это несправедливо! Она одна заботилась о Марике все эти годы, пока родители бухали и кололись!

— Возможно, ты прав, — согласился Михалыч философски. — Но это система, Кир. Бюрократическая, несовершенная, но это то, что есть. И с ней нужно работать, играть по её правилам, если хочешь выиграть. Поэтому я настоятельно рекомендую Ассоль сосредоточиться на улучшении своих жилищных условий и обеспечении финансовой стабильности в ближайшие месяцы. Это повысит её шансы получить опеку.

Я кивнул, хотя адвокат меня не видел.

— Понял. Я буду работать над этим. Займусь лично. Спасибо за информацию, Михалыч.

— Не за что. Это моя работа. Буду держать тебя в курсе любых изменений, а ты займись своей девчонкой, ей нелегко придется.

Я положил телефон на стол и откинулся на спинку кожаного кресла, глядя в потолок, где играли блики от утреннего солнца, пробивающегося сквозь облака.

Жилищные условия. Финансовая стабильность.

У Аси не было ни того, ни другого. Совсем. Она балансировала на грани, едва сводя концы с концами. Но я мог это исправить. Легко и быстро.

Вопрос был только один — как и каким образом сделать это так, чтобы она приняла помощь, не взбрыкнула, не послала меня нахрен со своей гордостью? Потому что если я просто предложу ей деньги или квартиру в лоб, она пошлёт меня подальше, обвинит в жалости или чём-то похуже, и вообще перестанет со мной разговаривать.

Упрямая, гордая женщина. Которая скорее сдохнет, чем попросит о помощи.

Но именно это и восхищало меня в ней. Эта сила духа и упрямство, эта готовность биться до конца. Но всего должно быть в меру.

Я задумался, барабаня пальцами по гладкой поверхности стола, взвешивая варианты.

Работа. Ей нужна официальная, стабильная работа с хорошей белой зарплатой, трудовым договором, всеми социальными гарантиями, зарплаты в кафе объективно недостаточно, а если и Алиса предложит ей повысить зарплату, Ася вообще уйдет в несознанку.

Кафе у Алисы было скорее хобби, она не гналась за прибылью, развивая свой уютный мирок так, как могла. Даже Дэна особо не подпускала. Поэтому зарплаты там были… обычными. Если она повысит оплату Асе, как администратору, это будет делаться за счет средств самой Алисы, из ее кармана. Вернее, из кармана их с Дэном. И Ася это поймет.

У меня же… была такая работа для нее. Она уже работала у меня, но неофициально, за наличные.

Что если… я оформлю её официально? С трудовым договором, медицинской страховкой, отчислениями в пенсионный фонд, приличной зарплатой, чтобы выглядело реалистично, но при этом давало стабильность?

Это решило бы проблему финансовой стабильности на бумаге. Органы опеки увидели бы официальный доход, характеристику с места работы у меня и от Алисы.

А жильё…

Стоп. Жильё…

У меня в доме была куча пустых комнат. Гостевые спальни на втором этаже, которые никто никогда не использовал, потому что у меня не было гостей. Большие, светлые, с отдельными ванными комнатами.

Что если предложить ей переехать?

Идея была… спорной. Очень спорной. Граничащей с безумием.

Потому что если Ася переедет в мой дом, мы будем видеться каждый день. Каждый. День. Жить под одной крышей. Завтракать за одним столом. Встречаться в коридорах. И мой самоконтроль, которого и так едва хватало рядом с ней, которого почти не осталось после вечера в её комнате, будет подвергнут испытанию.

Я вспомнил тот момент — как она была прижата к стене моим телом, как дрожала под моими руками, как её дыхание сбивалось от каждого прикосновения губ к её шее. Как она сама потянулась ко мне в конце, преодолевая страх, желая того же, чего хотел я. И как чертовски трудно было бы остановиться, если бы не соседка.

Боже, как же я хотел её тогда. Как хочу сейчас.

Хочу снова прижать к стене, только уже у себя дома. Хочу слышать, как она снова шепчет моё имя, теряясь в ощущениях. Хочу продолжить то, что мы начали, но уже без проклятых помех.

Я откинулся на спинку кресла, закрывая глаза, и позволил фантазии развернуться.

Представил, как она будет ходить по моему дому в домашней одежде — не в этих вечных джинсах, а в чём-то мягком, удобном. Может… может позаимствует мою футболку, которая ей велика и обязательно будет спадать с одного плеча. Волосы распущены. Босые ноги на тёплом полу с подогревом.

Представил, как она будет на моей кухне — не в том убогом углу с одной конфоркой, а на нормальной просторной кухне. Будет стоять у плиты, помешивая что-то в сковороде, покусывая нижнюю губу от сосредоточенности, как делает всегда, когда готовит кофе клиентам, заменяя баристу. А я буду сидеть за островком, наблюдать за ней и думать, как же хорошо она смотрится в моём доме. Как правильно…

Представил утро — она спускается по лестнице сонная, растрепанная, в одной моей рубашке, которая едва прикрывает бёдра. Трёт глаза кулачками, щурится от солнца из окон. Я бы тогда подошёл, обнял сзади, зарылся носом в её волосы, прижал бы к себе, чувствуя каждую линию её тела через тонкую ткань.

А потом вечер. Она выходит из душа, кожа розовая от горячей воды, волосы влажные, полотенце обёрнуто вокруг тела, капли воды стекают по шее, по ключицам, исчезают в ложбинке между грудей. Мы встречаемся в коридоре случайно. Она смущается, прижимает полотенце к себе крепче. А я не могу отвести взгляд от капель на её коже, от того, как пылают ее щёки. Шагаю ближе и она замирает. Между нами остаются сантиметры, и я чувствую запах шампуня, тепло влажной кожи. Протягиваю руку, убираю прядь влажных волос с лица.

Её дыхание учащается. Моё тоже.

Стоп.

Я резко открыл глаза, судорожно выдохнув. Тело отреагировало на эти мысли слишком явно. Джинсы стали неудобно тесными, и я сжал подлокотники кресла, заставляя себя думать о чём-то другом — о квартальных отчётах, о встрече с клиентом, о чём угодно, но остужающем и далёком.

Ты играешь с огнём, Барс. Это плохая идея. Очень плохая.

Но даже понимая это, я не мог выбросить эти образы из головы. Ася в моём доме. Ася в моём пространстве. Ася, засыпающая всего в нескольких метрах от моей спальни.

Это будет испытанием. Настоящим, серьёзным испытанием моей выдержки и самоконтроля.

Но у меня не было других вариантов.

Я мог бы дать ей денег на аренду приличной квартиры — но она не возьмёт, пошлёт к чёрту с деньгами. Мог бы снять ей квартиру втихую, от своего имени, сказав, что мои знакомые уехали за границу и оставили мне ключи, попросили присматривать, поливать цветы, ага.

Опять же. Ася не была глупой. А я не был самоубийцей, чтобы так рисковать. Она вычислит обман за неделю максимум, и тогда мне несдобровать.

И если это единственный способ помочь ей получить Марику обратно… К чёрту. Я справлюсь. Как-нибудь справлюсь.

Даже если придётся каждую ночь принимать ледяной душ.

Схватил телефон и набрал её номер, не давая себе времени передумать. Ася ответила после третьего гудка, и голос был настороженным:

— Алло? Кир?

— Ася, нам нужно встретиться, срочно. Это важно.

— Что случилось? — в её голосе немедленно послышалась паника. — Марика… с ней что-то…

— Нет, в этом плане все в порядке, — поспешил успокоить ее, а сердце как у мальчишки бьется где-то в горле от волнения. — Это по другому вопросу, очень важному для вас обеих. Можешь приехать в мой офис? Нам нужно серьёзно поговорить.

Пауза — долгая, я слушал её дыхание в трубке, а перед глазами мелькали картинки из моих фантазий.

— Когда? После работы?

— Прямо сейчас, если можешь. Это действительно срочно.

Ещё одна пауза, ещё более долгая.

— Хорошо, — медленно сказала Ася, ее голос был осторожным. — Я сейчас как раз на пути домой после ночной смены. Могу заехать к тебе. Буду через час примерно.

— Жду, — я сбросил звонок и откинулся на спинку, глядя на телефон в руке. Отложил и взялся за документы, пытаясь отвлечься.

Час. У меня был час, чтобы окончательно продумать, как убедить самую упрямую и гордую женщину на свете принять помощь. Боже, помоги мне. Ася должна, должна принять мою помощь

Она же умная, да гордая, но умная.

Я сделаю это под предлогом того, что так лучше, что это ей поможет, что ей будет удобнее — не нужно тратить время и деньги на дорогу, можно работать больше часов, соответственно, получать больше. Плюс отдельная комната для Марики,

Представил это — маленькая девочка в одной из гостевых комнат.

Нужно будет переделать интерьер, убрать эту безликую гостиничную обстановку. Детская кровать, яркие обои, игрушки, книжки.

Ася будет устраивать её, выбирать шторы, стелить постельное бельё с какими-нибудь принцессами или единорогами.

Что вообще сейчас любят дети?

Я буду помогать — собирать мебель, вешать полки, таскать коробки с игрушками.

Представил воскресное утро, как сегодняшнее, но уже… другое — Марика бегает по дому, смеётся, Ася готовит ей завтрак, а я сижу с газетой и кофе, и это всё кажется таким… правильным. Естественным. Как будто так и должно быть. И когда мы получим опеку…

Когда мы получим.

Я застыл, машинально вращая в руках ручку, и это словосочетание эхом отозвалось в голове.

Мы.

Не «она получит». Не «Ася заберёт сестру», а «мы получим опеку». Как будто это моё дело тоже. Как будто Марика — это и моя ответственность.

Мы.

Семья.

Пластик ручки хрустнул у меня в пальцах.

Я посмотрел вниз и увидел, что сломал её пополам, даже не заметив, с какой силой сжимал. Чернила потекли на ладонь, оставляя синие пятна на коже.

Блять.

Швырнул обломки в мусорное ведро и вытер руку салфеткой, но мысли продолжали крутиться, набирая обороты, как снежный ком. Дыхание учащалось.

Я никогда не задумывался о детях в своей жизни. Никогда. Почти…

После развода с Настей, после всего того дерьма, что она устроила, после предательства и лжи — я поставил крест на идее семьи. Решил, что это не для меня. Что я буду жить один, работать, строить бизнес, встречаться с женщинами без обязательств, и этого достаточно.

Дети вообще не входили в мои планы. Ни в ближайшие годы, ни в отдалённой перспективе.

А сейчас… я сижу и совершенно спокойно, естественно рассуждаю не просто о соседстве с пятилетним ребёнком, которого и не видел ни разу, а о том, как обустроить для неё комнату, как помочь Асе с воспитанием, как сделать так, чтобы девочка чувствовала себя в безопасности. Как будто это само собой разумеется. Как будто это часть какого-то плана, который я и не думал составлять.

Почему?

Я откинулся на кресло, глядя в потолок, и позволил этому вопросу развернуться во всей полноте.

Почему я готов впустить в свою жизнь не только женщину, в которую влюбился, но и её маленькую сестру? Почему меня не пугает перспектива делить дом с ребёнком, со всеми вытекающими — шумом, беспорядком, необходимостью подстраивать свой график, менять привычки?

Почему вместо паники или хотя бы сомнений я чувствую что-то тёплое, правильное при мысли о Марике, бегающей по коридорам моего дома?

И ответ пришёл сам собой, ясный и пугающий в своей простоте.

Потому что я люблю Асю.

Л ю б л ю.

Это слово застряло в голове, тяжёлое, значимое, меняющее всё в моей жизни.

Я не просто хочу её физически, хотя, господи, хочу до одури. Не просто восхищаюсь её силой и упрямством. Не просто испытываю желание защищать и оберегать.

Я люблю её. Всю. Целиком. Со всеми её колючками и шрамами, с её гордостью и страхами, с её прошлым и с тем, что она несёт на себе.

И Марика — часть этого. Часть Аси. Самая важная часть её жизни.

А значит, принимая Асю, я принимаю и Марику. Потому что нельзя любить человека наполовину, нельзя сказать: «Я люблю тебя, но твоя семья, твои проблемы, твоя боль — это не моё дело». Так не работает любовь. Настоящая любовь.

Если я люблю Асю, то её семья — это моя семья. Её борьба — это моя борьба. Её сестра — это девочка, которую я буду защищать так же яростно, как защищаю саму Асю.

Потому что они — одно целое. Пакетное предложение, как говорят бизнесмены. И я принимаю его, полностью и без оговорок и условий.

Боже.

Провёл рукой по лицу, чувствуя, как по спине пробегает дрожь — не от страха, а от осознания масштаба того, что я только что понял.

Я влюбился. Впервые после Насти. Впервые за десяток лет. И не просто влюбился, а до умопомрачения, готовый перестроить всю свою жизнь ради этой колючей и прекрасной женщины.

И ради её маленькой сестры, которую я ещё толком не знаю, но которая уже стала частью моего будущего.

Ты совсем свихнулся, Барс.

Может быть. Наверное, да. Но я не собирался отступать.

Если это безумие — то пусть будет безумие. Я пройду через него до конца.