Глава 21 · Когда женщина… за-дол-ба-лась

Ася

Кир уехал минут двадцать назад.

Я же всё ещё стояла у окна гостевой спальни, глядя на пустую дорогу за воротами, где только что исчезла его машина, растворившись в вечерних сумерках.

Надо было спуститься. Надо было проводить его. Это было бы правильно, нормально — поблагодарить ещё раз, помахать рукой на прощание.

Но я не спустилась. Осталась наверху, прячась в комнате, как трусиха.

Потому что боялась. Боялась того момента прощания у порога, когда наши взгляды встретятся, когда повиснет неловкая пауза, когда он, может быть, шагнёт ближе, и я не буду знать, что делать, как реагировать на эту близость, которая одновременно пугала меня и притягивала.

Легче было спрятаться…

Я отвернулась от окна, оглядывая комнату, которую Кир отдал мне, и внутри снова сжалось все от осознания того, насколько все это было щедро с его стороны.

Комната была огромной! Она одна — вся раз в пять больше, чем моя клетушка в общежитии, откуда я сбежала как с тонущего корабля.

Высокие потолки, большая кровать с мягким изголовьем, обитым бархатом цвета топлёного молока, прикроватные тумбочки из тёмного дерева, на которых стояли изящные лампы. Шкаф встроенный во всю стену, зеркало в полный рост в резной раме, мягкий ковёр под ногами, который поглощал звук шагов.

У противоположной стены — небольшой диванчик с журнальным столиком, на котором лежали свежие журналы и книги. А за французскими дверьми, задрапированными тяжёлыми шторами цвета слоновой кости, скрывался балкон с видом на внутренний сад, где виднелись заснеженные деревья и кустарники, превращённые зимой в причудливые ледяные скульптуры.

Я уже видела эту комнату раньше, когда убиралась, но тогда она была просто безликой гостевой спальней, одной из тех на втором этаже, которые никогда не использовались.

А теперь это была моя комната. Мой временный дом, надеюсь — в скором времени и Марики.

И прямо напротив, через коридор, находилась спальня… Кира.

Он будет спать в нескольких метрах от меня. Через коридор. За одной стеной!

Это было одновременно пугающим и… волнующим, если честно.

Я покачала головой, прогоняя эти опасные мысли, и принялась разбирать вещи.

Открыла первый чемодан и начала развешивать одежду в огромном шкафу, где мои жалкие тряпки — несколько джинсов, футболок, свитеров, единственная приличная юбка, пара платьев — терялись среди пустых полок и вешалок, занимая от силы десятую часть пространства.

Смешно. Я думала, что у меня много вещей, но тут… их оказалось так мало, что они даже этот шкаф не заполняют.

Нижнее бельё сложила в верхний ящик комода, стараясь не думать о том, как Кир сегодня подцепил мои трусики на палец в общежитии и рассматривал их с дьявольской усмешкой.

«Белые значит».

Щёки вспыхнули снова от воспоминания, и я резко захлопнула ящик комода.

Господи, Ася, соберись! Он просто подкалывал тебя, не надо придавать этому значение!

Но я придавала. Не могла не придавать.

Книги расставила на полке у окна, косметичку с моими скудными запасами — крем для лица, тональное, гигиеническая помада, тушь, которой уже три года, — отнесла в ванную комнату.

Ванная оказалась отдельным произведением искусства — белый мрамор, огромная ванна на ножках, душевая кабина с множеством леек и кнопок, двойная раковина, зеркало во всю стену с подсветкой. Пушистые белые полотенца висели на подогреваемой вешалке, источая тепло.

Это даже не ванная, это спа-салон какой-то.

Я вернулась в комнату, осмотрела результаты своих трудов и поняла, что быстро разобрала все вещи меньше.

Потому что их почти нет, как оказывается.

Часы на прикроватной тумбочке показывали половину седьмого вечера. Кир уехал на встречу с клиентом и сказал, что вернётся поздно, часам к десяти, если не позже.

Что мне теперь делать? Просто сидеть здесь и ждать?

Беспокойство, которое я пыталась заглушить весь день, снова подняло голову, напоминая о себе тяжестью в груди. Марика. Где она сейчас? Как она? Плачет ли? Ищет ли меня?

Я не выдержала, схватила телефон и позвонила Михаилу — адвокату, которого нанял Кир, он дал мне его номер. Тот ответил после третьего гудка, голос был усталым и немного встревоженным:

— Ассоль? Что случилось⁈

— Простите, что беспокою так поздно, — начала я, сжимая телефон до боли. — Я просто хотела узнать… Вы не знаете, где именно находится Марика? В каком приюте? Может, можно узнать адрес?

Пауза. Потом мягкое:

— Ассоль, я понимаю ваше беспокойство, но я не рекомендую вам туда ехать сейчас. Это может быть расценено органами опеки как попытка давления на ребёнка или нарушение процедуры.

— Я не буду давить! — быстро сказала, принявшись шагать по комнате туда-сюда. — Просто хочу знать, что она в порядке, может, передать ей что-то… сладости, игрушку…

Вздох на том конце.

— Хорошо. Приют находится на улице Садовой, дом семнадцать, учреждение номер семь. Но, Ассоль, прошу вас — подумайте дважды, прежде чем туда ехать. Любое ваше действие сейчас будет под микроскопом. А ещё лучше, если вы поставите в известность Кирилла и…

— Спасибо, — выдохнула я и сбросила звонок, не дав ему продолжить уговоры.

Я знала, что это рискованно. Знала, что могу навредить. Но я не могла просто сидеть сложа руки, зная, что Марика где-то там, напуганная, совсем одна.

Решение созрело мгновенно.

Я оделась, сунула в сумку гору сладостей, которые Кир накупил сегодня в супермаркете, и выскользнула из дома, чувствуя себя преступницей.

Кир будет злиться. Точно будет! Но я не могу иначе.

Зимний город встретил меня холодом и ветром, который задувал снег в лицо, заставляя щуриться и кутаться в куртку. Я добралась до метро, спустилась в подземку, где было тепло и шумно от вечерней толпы, и поехала через весь город к улице Садовой. Дорога заняла больше часа — три пересадки, давка в вагонах, где пахло мокрой одеждой и всем сразу.

Когда я наконец вышла на нужной станции и поднялась на поверхность, уже окончательно стемнело. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на заснеженные тротуары, редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания друг на друга.

Я нашла дом семнадцать — серое унылое здание советской постройки с облупившейся штукатуркой и решётками на окнах первого этажа. Табличка у входа гласила: «Центр содействия семейному устройству. Учреждение временного содержания несовершеннолетних №7».

Вот оно.

Я поднялась по ступенькам, толкнула тяжёлую дверь и вошла в тёплый, но пропахший хлоркой коридор с линолеумом на полу и ободранными стенами. У входа сидела женщина со скривившемся в скуке лицом.

— Вам куда? — спросила она, не отрываясь от телефона.

— Я… я пришла узнать о девочке. Марике Павловой. Она здесь?

Женщина подняла взгляд, оценила меня с ног до головы, — и лицо ее стало ещё более кислым.

— А вы кто ей?

— Сестра. Старшая сестра.

Что-то мелькнуло в её глазах — узнавание и неприятное.

— Аааа, это вы, — протянула она, ее голос стал ещё более колючим. — Та самая, которая над ребёнком издевалась. Ждите здесь!

Она взяла телефон и куда-то позвонила, коротко бросив:

— Тут к Павловой пришли. Старшая сестра, говорит. Ага. Хорошо.

Я стояла, пока внутри всё холодело от её слов: «Которая над ребёнком издевалась».

Через пару минут из коридора вышла ещё одна женщина — постарше, в строгом костюме, с папкой в руках и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.

— Павлова Ассоль? — спросила она сухо.

— Да.

— Зачем пришли?

— Я хотела узнать, как Марика, как она себя чувствует. Может, можно её увидеть? Хотя бы издалека? Или передать ей что-то… — я протянула пакет со сладостями, куда успела их переложить из сумки. — Она любит шоколад.

Женщина посмотрела на пакет, потом на меня, и на лице ее появилось презрение.

— Вы серьёзно думаете, что мы пустим вас к ребёнку после того, что вы с ней делали?

— Я ничего с ней не делала! — взорвалась, наконец, терпение лопнуло. — Это ложь! Я заботилась о ней! Вы не имеете право так говорить, ничего не зная обо мне!

— Ага, заботились, — усмехнулась женщина. — У нас есть показания свидетелей, которые видели, как вы её били, таскали ее за волосы, кричали на неё. Не кормили сутками, пока родители работали.

— Это неправда… — прошептала, делая шаг назад. — Это друзья моего отца наврали! Проверьте же их, они все судимы, все пьют!

— Мы проверяем всё, — отрезала женщина. — Именно поэтому пока ребёнок находится под защитой государства. От вас в том числе!

— Я не враг ей, я единственная, кто её любит!

Женщина шагнула ближе, заставляя меня отступить ещё, ее взгляд стал жёстче.

— Знаете, сколько таких, как вы, мы видим? Которые приходят сюда с подарками и слезами, вымаливая прощение? Которые внезапно вспоминают о детях, когда понимают, что теряют потенциальные пособия?

— Мне не нужны ваши пособия! — бессильно выкрикнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Мне нужна моя сестра, вы не понимаете⁈ Она там, у родителей-наркоманов, годами терпела побои, жила без их любви, думая, что это нормально, а вы теперь меня обвиняете⁈

— Я ничего не обязана вам объяснять, — отрезала женщина, кивая охраннице. — Проводите её. И если она ещё раз появится здесь без разрешения суда — вызывайте полицию.

— Но…

— Выйдите немедленно! Или я сама прямо сейчас вызову наряд.

Охранница встала, взяла меня за локоть — грубо, больно и унизительно — и потащила к выходу. Я вырвала руку, развернулась и пошла сама, не давая себя трогать, сжав зубы, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

Не дам им этого удовольствия. Не дам!

Когда вышла на улицу — холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Сделала несколько шагов — и остановилась, прислонившись к стене здания, закрывая лицо руками.

Пакет со сладостями выскользнул из рук, упал на снег, и половина содержимого рассыпалась — шоколадки покатились по тротуару, пакетики с конфетами скользнули в сугроб. Судорожно всхлипнув, я опустилась на корточки, собирая всё это дрожащими руками, сдерживая слёзы, которые все сильнее жгли глаза.

Меня не пустят. Не смогу даже узнать, как она. Они думают, что я чудовище.

Они не дадут мне её. Никогда-никигда, что бы не пытался сделать Кир.

Руки тряслись, пока я складывала конфеты обратно в пакет, стирая с них снег голыми пальцами без перчаток, фаланги уже показывало от онемения.

Надо было послушать Михаила. Надо было не ехать сюда! Но я не смогла сидеть сложа руки. И вот результат.

Встала, сжимая пакет в руках, и пошла к метро, не оглядываясь.

Дорога домой прошла в тумане. Я не помнила, как ехала в метро, как пересаживалась, как шла от станции до дома Кира. Помнила только, как открывала дверь ключом, который Барс дал мне утром, как снимала куртку замерзшими руками, как поднималась по лестнице в свою комнату.

Разделась механически, бросив одежду на кресло, и пошла в душ. Горячая вода обожгла кожу, но я не убавила температуру, просто стояла под струями, уткнувшись лбом в холодную плитку, и позволяла слезам течь, смешиваясь с водой.

Я доверяю Киру, н сказал ждать. Сказал, что адвокат всё решит. Надо просто ждать.

Но как, когда каждая клетка кричит, требуя действовать?

Вышла из душа минут через двадцать, когда кожа уже покраснела от жара. Вытерлась мягким полотенцем, накинула халат и спустилась на кухню, босиком, оставляя мокрые следы на мраморном полу.

Нужно было чем-то занять руки, отвлечь голову от мыслей, поэтому я решила приготовить ужин. Кир вернётся поздно, голодный. Можно что-нибудь простое сделать, макароны с соусом. Или жареную курицу. Или… что-то ещё.

Проблема была в том, что я… почти не умела готовить.

Вся моя кулинария ограничивалась бутербродами, варёными яйцами и пельменями из пакета. Но сейчас у меня была нормальная кухня — огромная, с современной техникой, с полным холодильником продуктов.

Справлюсь. Как-нибудь.

Я открыла холодильник, достала курицу, овощи, начала резать всё это на разделочной доске, пытаясь вспомнить, что я видела в кулинарных передачах.

Сначала мясо обжарить, потом грибы добавить. Или наоборот? Чёрт, не помню.

Поставила сковороду на огонь, плеснула масла, бросила туда курицу. Она зашипела, моментально забрызгивая меня горячими каплями, и я отскочила, ругаясь и вытирая кожу.

Может, огонь слишком сильный?

Убавила, помешала. Теперь курица начала прилипать к сковороде.

Или слишком слабый?

Прибавила обратно.

В процессе этой кулинарной катастрофы я открывала шкафчики, ища специи, соль, перец, что-то ещё.

И тогда наткнулась на бар Кира — небольшой шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми стояли бутылки. Много бутылок. Виски, коньяк, водка, вино, ликёры.

Я застыла, глядя на них, и внутри что-то сжалось.

Алкоголь.

Первая реакция была инстинктивной — отвращение, страх, желание захлопнуть дверцу и никогда больше не открывать! Потому что алкоголь для меня был синонимом всего плохого — матери, валяющегося в блевотине, отца, орущего пьяным голосом, побоев, голода, кошмара, который длился годами.

Рука потянулась закрыть дверцу. Но остановилась на полпути.

Стоп.

Неужели я позволю им управлять моими мыслями даже сейчас, когда их нет рядом?

Ведь алкоголь сам по себе ничего не значит, это просто жидкость в бутылке. Человек решает, как её использовать. Ответственный — может выпить бокал вина за ужином и остановиться, а безответственный — уйдёт в запой и потеряет всё.

Неужели я дам родителям-алкоголикам управлять моими страхами всю жизнь? Диктовать, что я могу, а что нет?

Решимость вспыхнула внутри, горячая и злая.

Нет. Не дамт

Я решительно открыла дверцу шире и взяла первую попавшуюся бутылку. Коньяк, и дорогой, судя по этикетке. Пфф, как и все в доме Кира.

Ладно. Попробуем…

Нашла в холодильнике колу, плеснула её в стакан, потому что к чистому была пока не готова, добавила коньяк — щедро, на глаз, — размешала и сделала глоток.

Горло обожгло, и я закашлялась, морщась и жмурясь. Ну и гадость! Как они это пьют вообще? Но я упрямо сделала ещё глоток. И ещё.

К третьему глотку стало легче. Тепло разлилось по груди, дошло до конечностей.

Ничего особенного, просто напиток!

Тогда я вернулась к готовке, попивая свой импровизированный коктейль, и обнаружила, что курица на сковороде почернела.

Чёрт.

Выбросила её, достала новую порцию, нарезала, начала заново.

На этот раз получилось чуть лучше — не чёрная, но всё равно сомнительного вида.

И запаха, и вкуса.

Стакан закончился. Налила ещё. И ещё.

К пятому стакану в голове приятно зашумело, мысли стали мягче, округлее, перестали царапать меня изнутри своей безнадежностью. А может, это и неплохо, расслабиться, забыть на пару часов.

Я включила музыку на телефоне — что-то весёлое, ритмичное, с бодрым битом — и поставила на полную громкость, потому что в доме всё равно никого нет, а тишина давила. Через пол часа полезла искать динамики, где-то в их видела во время уборки!

И продолжила готовить, покачиваясь теперь в такт музыке.

Кир

Я ехал домой уставший, вымотанный встречей с клиентом, которая длилась три чёртовых часа вместо запланированного часа.

Старик никак не мог определиться, какой уровень охраны ему нужен для его загородного особняка, переспрашивал одно и то же по десять раз, требовал скидку, потом снова менял условия. В итоге контракт подписали, но я вышел оттуда с головной болью и желанием принять душ и завалиться спать.

Часы на приборной панели показывали без двадцати десять. Ася, наверное, уже спит. Устала за день, переезд, новое место.

Я весь день думал о ней — между встречами, во время переговоров, когда подписывал документы. Представлял, как она разбирает вещи в гостевой спальне, как осматривает дом, как, может быть, готовит что-то на кухне.

А ещё думал о том моменте, когда я уезжал, а она не вышла меня проводить.

Я ждал, дурак дураком. Стоял у машины дольше, чем нужно, медлил, делая вид, что проверяю колеса, надеясь всей душой, что вот-вот дверь откроется, что она спустится, скажет что-то на прощание и помашет рукой.

Но дверь не открылась.

Я сжал руль сильнее, чувствуя странную пустоту в груди.

Не все сразу, Кир! Ей нужно время. Она только переехала, только начинает привыкать, нельзя давить на нее, нельзя требовать.

Но, чёрт возьми, как же хотелось, чтобы она вышла!

Я свернул к супермаркету — тому самому, где мы были утром, — и зашёл внутрь, направляясь прямиком к отделу сладостей.

Она любит шоколад, это я успешно выяснил, накупил тогда всего по чуть-чуть. Нужно больше. Гораздо больше!

Ходил между полками, закидывая в корзину всё подряд — разные виды шоколада, конфеты, всякие шоколадные яйца, батончики, пасты. Если раньше я заходил в этот отдел раз в год по необходимости, то сейчас я скупал его так, будто готовился к осаде.

Теперь, зная, что она это любит, хочется купить все. Чтобы она могла выбирать, чтобы находила в неожиданных местах, чтобы видеть её улыбку, когда она пробует что-то новое.

Расплатился и вышел с огромным пакетом, загрузился и поехал домой, чувствуя странное тепло в груди.

Дома меня ждёт Ася.

Не совсем ждёт, конечно, она там просто живёт теперь. Но всё равно это ощущение было новым, непривычным и… приятным.

Дома не пусто. Там кто-то есть.

Через пятнадцать минут въехал через ворота, и взгляд сразу прикипел к окнам дома — там горел свет, тёплый, жёлтый, такой приглашающий. Застыл истуканом, глядя на эту картину. Я приехал, и дома горит свет… Не потому что я его оставил включённым, а потому что там кто-то есть. Она есть.

Дом теперь живой.

Крепче сжал пакет со сладостями, пытаясь успокоиться, и пошёл к дому.

И вдруг услышал… музыку?

Громкую, очень громкую. С басами, которые вибрировали даже здесь, на улице, какая-то попса с энергичным ритмом.

Я остановился, нахмурившись, откровенно не понимая, что происходит. Ася решила устроить вечеринку? В первый же день?

Последнее, чего я ожидал от неё, если честно. Может Алиса заехала?

Покачал головой в недоумении и открыл дверь ключом. Разулся и вошёл через прихожую в гостиную, сделал пару шагов вперёд, остановился в дверях кухни и столовой, откуда и доносилась музыка — и остановился, роняя пакет со сладостями прямо на пол.

Потому что то, что я увидел, не укладывалось ни в какие рамки здравого смысла.

Ася была на кухне.

Она что-то готовила — судя по чёрному дымящемуся содержимому сковороды, готовка шла не очень успешно. В одной руке у неё была кухонная лопатка, в другой — бутылка игристого вина, из которой она периодически отпивала прямо из горлышка. Рядом на столешнице стояла наполовину опустошённая бутылка коньяка.

Моего дорогого французского коньяка, который я берёг для особых случаев.

Но это было не самое шокирующее.

Самым шокирующим было то, как она выглядела и что делала.

Она танцевала.

Прямо перед плитой, держа лопатку и бутылку, она танцевала под эту дурацкую попсу, которая орала на весь дом. Её бёдра покачивались в такт музыке — соблазнительно, гипнотически, так что я не сразу смог оторвать от этих изгибов взгляд. Она выгибалась, подпрыгивала, крутилась, волосы взлетали вверх, она пела — нет, орала — слова песни, совершенно не попадая в ноты.

И всё это… в моей рубашке.

В моей белой рубашке, которую я оставил в своей ванной этим утром. Она спадала с одного плеча, обнажая ее ключицу и изгиб шеи. Рукава были закатаны до локтей, подол едва-едва прикрывал бёдра.

И больше ни-че-го.

Никаких штанов. Никаких шорт.

Только рубашка. И, судя по мельканию белого кружева, когда она подпрыгивала, те самые трусики, которые я сегодня трогал, сходя с ума.

Воздух закончился где-то в лёгких.

Член напрягся мгновенно, что было весьма болезненно, учитывая постоянную эрекцию рядом с этой колючкой, и я замер на месте, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от этой картины — Ася, пьяная, растрёпанная, в моей рубашке, танцующая на моей кухне.

Господи.

Это сон. Это точно сон. Или галлюцинация.

Начался новый куплет песни, и Ася резко обернулась, швыряя при этом лопатку в мойку, только тогда взгляд её упал прямо на меня. Она замерла на секунду, глаза ее расширились, и я заметил лёгкое покраснение на щеках, блеск в глазах — да, она определённо пьяна.

И вдруг… она взвизгнула — громко, пронзительно, на весь дом:

— БААААРСИИИИИК!

И кинулась прямо ко мне.

Босыми ногами, шлёпая по мраморному полу, растрёпанная, улыбающаяся во весь рот, она пролетела расстояние между нами за секунды.

И… запрыгнула на меня.

Руки обвились вокруг моей шеи, ноги обхватили меня за талию, и всё её тело прижалось ко мне — тёплое, мягкое, пахнущее алкоголем, вишнёвым парфюмом и ванилью.

Мои руки автоматически подхватили её под ягодицы, удерживая, чтобы она не упала, и мозг на мгновение отключился от осознания того, как я ее касаюсь.

Под пальцами — бархат её кожи, такой тёплой, гладкой. И кружево. Тонкое кружево её белья, почти ничего не скрывающее.

В паху заняло от перевозбуждения, и все мысли улетучились, оставив только животный инстинкт, требующий прижать её крепче, притянуть ближе, зарыться лицом в её шею и…

Стоп. Стоп, Кир. Она пьяна. Судя по всему она оооочень пьяна.

Я посмотрел на её лицо внимательнее, она же смотрела на меня в ответ с широченной пьяной улыбкой, глаза блестят, щёки розовые, губы приоткрыты.

— Ася?.. — прохрипел я полувопросительно, голос мой прозвучал слишком низко, полным напряжения, которое я едва был в силах сдерживал.

Она радостно закивала, обнимая меня крепче.

— Барсик! — выдохнула она прямо мне в ухо, ее дыхание обожгло кожу. — Ты тааааак долгооо!

И икнула.

Я закрыл глаза, сжав челюсти, и все мышцы напряглись от усилия не сделать то, что требовало душа и тело.

Это испытание. Это чёртово испытание моего самоконтроля.

И я его проваливаю. С треском.

Потому что держать пьяную, полураздетую Асю, которая обнимает меня и называет «Барсиком», было самой сладкой пыткой, которую я когда-либо испытывал.

И я понятия не имел, как мне из этого выбраться живым…