Глава 29 · Самый важный разговор

Кир

Она прижалась щекой к моей ладони — движение настолько внезапное, настолько глубоко доверчивое и безоружное, что мир мой на миг остановился, замер в хрустальной тишине между её кожей и моей. Это была капитуляция той части её сознания, что билась в истерике и метала ядовитые стрелы, перед частью изнемождённой, одинокой, замерзающей в своём собственном страхе.

Ася искала у меня тепла, как слепой котёнок. Что-то внутри меня, каменное и вечно зажатое в кулак после Насти, разжалось, выпуская наружу поток щемящей нежности. Я едва удержался, чтобы не притянуть её к себе и не зарыться лицом в её волосы, не зашептать тысячу бессмысленных, успокаивающих слов.

Но ещё рано. Мне нужно задать вопросы, на которые я сам, возможно, боюсь услышать ответ. Но без этого мы так и будем бегать друг от друга, причиняя боль.

Её глаза были закрыты, длинные, мокрые от слёз ресницы отбрасывали трепетные тени на бледные, почти прозрачные щёки, по которым всё ещё струились серебристые дорожки. Я стирал их большим пальцем, чувствуя под подушечкой тонкую кожу её скулы, пульс у виска, лёгкую дрожь, пронизывающую всё её существо.

В этом прикосновении не было страсти, не было желания обладать ею. Была только титаническая потребность — защитить. Оградить от всего мира, от её собственных демонов, от той невидимой раны, из которой сочилась эта чернота.

Что же с тобой случилось, маленькая?

Что за катастрофа разыгралась в твоей душе, что ты, только что выплюнув в меня всю свою ярость и боль, теперь цепляешься за меня, как за последний оплот в шторме? Ты бежала от меня так, словно я был палачом, а теперь прильнула, будто я — единственное спасение.

Эта головокружительная, разрывающая логику смена полюсов сводила с ума и в то же время выжигала дотла последние угольки моего гнева. Гнев был беспомощен перед этой правдой её прикосновения.

Я смотрел на свою Асю — растрёпанную, в этом сером платье, её губы, ещё недавно искривлённые в гримасе ненависти, теперь безвольно дрожали, и я знал, что стою на самом острие. Один неверный вздох, одно резкое движение — и хрупкий мост, который только что возник между нами, рухнет, а она снова нырнёт в свою скорлупу, замурует вход, и в этот раз взломать его будет в тысячу раз труднее.

Но я не мог отпустить. Не физически — я и так держал её. Не мог отпустить вообще.

После утра, после того, как она, задыхаясь, шептала «пожалуйста» под моими пальцами, после того, как я увидел в её глазах не только страх, но и тот освобождённый восторг, который заставил моё собственное сердце остановиться, — после всего этого просто выбросить её из своей жизни было равносильно ампутации части самого себя.

Части, о существовании которой я даже не подозревал, пока Ася не вошла в мой дом и не взорвала налаженный порядок моей вселенной.

— Нам надо поговорить, Ася, — я должен был настоять, как бы сейчас ей не было больно, — Серьёзно поговорить. Потому что я сломал голову, но так и не понял правила этой игры. Я не понимаю, почему ты сначала стреляешь в меня отравленными словами, какие только можно найти, а потом бросаешься в мои объятия так, будто за тобой гонится сама смерть. Объясни. Помоги мне понять. Потому что я не хочу, не могу делать тебе больно. Но если я не буду знать, где твои раны, я буду наступать на них снова и снова, даже не желая того.

Ася вздрогнула, глаза распахнулись — янтарные, бездонные, наполненные таким хаосом страха, стыда и мольбы, что мне захотелось слабовольно закрыть их ладонями, чтобы не видеть этой муки. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в слова, но из горла её вырвался только сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя.

Я не знал как облегчить ей правду, но чувствовал себя последней скотиной, заставляя ее говорить.

— Я… я не… это не игра… — слова вылетали обрывками, спотыкаясь друг о друга, и Ася снова закрыла лицо руками в бессильном стыде. Плечи её затряслись мелкой, неконтролируемой дрожью.

Я не выдержал. Я просто мужчина! Могу пройти что угодно, выстоять и не разбиться. Но видеть как одиноко сжимается ее фигура передо мной — было выше моих сил.

Я притянул Асю к себе, обхватив одной рукой за талю, другой прижимая её голову к своему плечу. Она вжалась в меня всем телом, и эта её податливость была страшнее любой борьбы до этого.

— Дыши, маленька, — приказал я. — Просто дыши, родная. Вдох-выдох. Я никуда не уйду, я с тобой. Ты в безопасности, со мной ты в безопасности.

Я водил ладонью по её спине большими кругами. Сейчас здесь, в моих руках, была Ася. Хрупкая, разбитая, и отчаянно нуждающаяся в том, чтобы её держали.

Минуты тянулись, наполненные лишь звуком нашего дыхания и тихими всхлипами, которые постепенно стихали. Дрожь в её теле не уходила, но становилась реже, превращаясь в отдельные судороги.

Когда дыхание Аси наконец выровнялось, превратившись из рваных всхлипов в более спокойные, хотя всё ещё прерывистые вздохи, я осторожно отстранил её, продолжая удерживать за плечи. Пальцы непроизвольно сжались сильнее, будто инстинкт предупреждал, что если отпущу сейчас, она ускользнёт навсегда, растворится в той тьме, что клубилась в её глазах.

Я заглянул ей в лицо, пытаясь поймать взгляд, найти там хоть крупицу той Аси, которая ещё несколько часов назад стонала подо мной, доверчиво отдаваясь ощущениям.

— Ася, — голос мой выдавал напряжение, которое скручивало каждую мышцу. — Ася, что случилось с тобой?

Она дёрнулась, пытаясь отвести взгляд, спрятаться за той привычной маской, которую носила как броню, но я мягко, настойчиво повернул её лицо к себе, ладонь легла на щёку, большой палец невольно погладил скулу.

— В прошлом, — продолжил я, подбирая слова как сапёр, разминирующий бомбу, зная, что одно неверное касание может взорвать всё к чёртовой матери. — Должно быть с тобой что-то случилось. Что-то настолько страшное, что заставило тебя… — я запнулся, сглотнул ком в горле, — поверить, что ты недостойна чего-то.

Я знал. Где-то в глубине подсознания я всегда чувствовал, что за её колючками, за этим показным цинизмом прячется какой-то страх. Но произносить это вслух…

Её губы задрожали так сильно, что она снова впилась в нижнюю зубами, и это движение ударило по нервам, заставило сжаться что-то в солнечном сплетении. Ещё недавно она делала это, сгорая от страсти в моих руках, а теперь…

— Не прячься, — попросил я, в моём голосе прорвалось отчаяние, которое не удалось скрыть. — Пожалуйста, Ася. Дай мне шанс понять тебя. Дай мне узнать, чего ты боишься, чтобы я смог обойти это стороной, чтобы никогда не причинить тебе ту же боль. Потому что идея о том, что я могу сделать тебе больно по незнанию, невыносима для меня.

Молчание растянулось, тягучее, как смола, заполняя пространство между нами невидимой стеной, но я ждал, стиснув зубы, давая ей время, сколько бы его ни потребовалось.

— Я испугалась, — выдавила Ася наконец шёпотом. — Испугалась… ощущений.

Брови сошлись сами собой, мозг лихорадочно заработал, пытаясь расшифровать этот обрывок, сложить кусочки головоломки в картину, которую я так боялся увидеть.

— Каких ощущений? — спросил я максимально осторожно, словно разговаривал с диким зверем, готовым сорваться в любой момент. Догадка была только одна: — Того, что происходило между нами утром? Когда я прикасался к тебе, когда мы были вместе?

Кивок — резкий и судорожный — и новые слёзы хлынули по щекам тяжёлыми каплями, падая на мои пальцы.

— Не того, что ты делал со мной, — голос ее сорвался, слова начали выливаться потоком, будто в ней прорвало плотину, сдерживавшую их годами. — Того, как моё тело… как оно отвечало. Я не умею с этим справляться, не понимаю, как это контролировать. Понимаешь? Мерзко и отвратительно, когда чувствуешь… когда всё внутри начинает гореть, и ты теряешь связь с реальностью, забываешь, где находишься, кто ты, и можешь думать только об одном — чтобы он продолжал, чтобы не останавливался, что давал ещё и ещё… — она задыхалась, слова сыпались, наслаивались друг на друга, пока я всё больше погружался в состояние отупения, — Это неправильно! Не должно быть так сильно! Не должно превращать меня в… в шлюху, которая стонет и умоляет о большем, которая забывает свою гордость, своё достоинство, которая готова на всё!

Последние слова Ася выкрикнула с такой искренней ненавистью к самой себе, что по спине у мен, бывалого спецназовца, пробежал озноб. Это была не просто зажатость, не обычные комплексы, как я втайне надеялся. Это была отравленная, гниющая изнутри рана, которую кто-то нанёс с чудовищной жестокостью.

Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста, только не это. Только не то, о чём я думаю!

— Стой, — я перебил её, но собственный голос предал меня, сорвался на хрип. Пришлось взять паузу, набрать воздуха в лёгкие, которые вдруг стали слишком тесными. Поднял руку и прижал палец к её искусанным губам. Мягко, но настойчиво заставляя замолчать. — Ася, послушай меня сейчас. Послушай очень-очень внимательно!

Она замерла, глядя на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами, будто именно сейчас ожидая удара.

— То, что ты чувствовала, — продолжил я медленно, взвешивая каждое слово, — это не мерщко. Это самый честный разговор, который могут вести два тела, когда между ними есть доверие и притяжение. В этом диалоге нет места лжи, потому что тело не умеет врать с теми, кто ему дорог. Если тебе было хорошо со мной — значит, так и должно было быть. Твоё тело говорило правду. А вот то, что ты так панически боишься этой правды, что готова скорее ненавидеть себя, чем признать её… — я сделал паузу, сглотнул, — это значит, что кто-то когда-то давно заставил тебя поверить в отвратительную ложь.

Кто-то научил её, что наслаждение — это стыд. Что отклик её тела — это предательство. Кто-то сломал внутри неё связь между удовольствием и безопасностью.

Она яростно мотала головой, словно слышать эту правду ей было невыносимо. Ася принялась вырываться из моих рук с такой силой, что мне все же пришлось отпустить её, дать пространство.

— Нет! — выдохнула она с шипением, соскользнула со стола и отступила на шаг, обхватывая себя руками, будто пыталась удержать от самоуничтожения. — Ты не понимаешь! Не можешь понять! Это не должно было быть «хорошо»! Это не должно было… — голос её ломался, она задыхалась, искала слова, которые никак не могли описать то, что происходило у неё внутри. Она замерла, застыла в пространстве и подняла на меня глаза с застывшими на границе ресниц слезами: — Меня… мне не дали выбора. Понимаешь? Но я сама… и…. Выбора не было, честно! А моё тело… оно… — Ася зажмурилась, лицо её наяву исказилось от боли, — оно откликалось ему! Оно получало от этого… удовольствие! — она буквально выплюнула это слово, вздрогнув всем телом. — И это делает меня соучастницей! Сообщницей в собственном… в том, что со мной делали.

Боже…

Мир остановился.

Всё — звуки, цвета, дыхание — исчезло на несколько бесконечных секунд, и осталась только эта фраза, повисшая в воздухе, как приговор. «Мне не дали выбора». Четыре слова, которые перевернули всё с ног на голову, разорвали мою реальность на клочки.

Её изнасиловали.

Мою Асю. Мою колючую, сильную, гордую девочку изнасиловали.

Ярость поднялась волной, такой мощной, что пришлось стиснуть зубы до скрежета, сжать кулаки до боли.

Я хотел убивать.

Хотел найти того ублюдка, кто посмел прикоснуться к ней, и разорвать на части голыми руками, медленно, методично, заставляя кричать и молить о пощаде, которой не будет. Хотел стереть его с лица земли так, чтобы даже воспоминания о нем не осталось в моей драгоценной девочке.

Но ярость тут же захлестнула волна ужаса — стало физически тяжело дышать. Не за себя. За неё.

За то, что она пережила не просто насилие. Ей не просто отняли право сказать «нет». У неё отняли право на собственное тело, на собственные ощущения, извратив их, запятнав клеймом позора. Её научили ненавидеть часть самой себя.

Как? Как она до сих пор стоит на ногах, пройдя это в одиночестве? Почему не нашлось того, кто сказал бы ей, что она… не виновата?

Знала ли Алиса? А Дэн? Нет, лучше бы ему не знать, иначе я разобью ему лицо за то, что он не сказал мне.

Я шагнул к ней, и Ася инстинктивно шарахнулась назад, глаза дикие, полные паники, и это движение — этот страх передо мной — пробил насквозь больнее любого удара.

Я не хотел… не мог видеть, как она меня боится.

Остановился, поднял руки, показывая, что не причиню вреда, и медленно, очень медленно опустился перед ней на колени. Её глаза расширились от шока.

— Что ты… зачем…

Я взял её холодные руки в свои, сжал осторожно, стараясь передать тепло, уверенность, всё, что мог дать в этот момент.

— Ася, — голос был хриплым и чужим, но твёрдым. — Посмотри на меня. Прошу.

Она нехотя опустила взгляд, встречаясь со мной, и в янтарных глазах плескался такой страх, такое ожидание отвращения, осуждения от меня, что захотелось взвыть.

— То, что произошло с тобой, — начал я медленно, выговаривая каждое слово чётко, чтобы они дошли до неё, впечатались в подкормку сознания, — это самое подлое преступление, которое один человек может совершить против другого. Но виновата в этом не ты. Слышишь? Не ты. И не твоё тело.

— Но я же… я… — прошептала Ася растерянно, она глубоко вздохнула и заговорила с такой ненавистью к себе в словах, что у меня скрутило желудок: — Моё тело… оно получало… это было приятно физически, понимаешь? Значит, какая-то часть меня хотела этого, значит…

— Нет, — перебил я твёрдо, сжимая её руки сильнее, поднося их к губам и целуя ее пальцы. — Нет, Ася! Твоё тело пыталось выжить единственным доступным ему способом. Иногда в аду единственный способ не сойти с ума — это найти хоть каплю ложного облегчения, даже если оно не настоящее. Это механизм защиты. Несправедливый, но это не твоя вина. Это вина того ублюдка, который поставил тебя в такие условия. Который использовал естественные реакции твоего тела как оружие против тебя самой.

Её научили, что удовольствие — это грех. Что её собственные ощущения — это доказательство вины. Боже, как же давно это продолжается? Сколько лет она носит эту тяжесть?

— Я помню, — выдавила она. — Помню это… эти… Помню, как всё внутри сжималось и… и… И когда сегодня утром ты… когда ты… и я снова почувствовала это… я подумала, что снова стала той… той тварью, которая…

— Стоп, — я поднялся резко, притянул её к себе, снова усаживая на стол, отчего она ахнула. — Ты не тварь и никогда не была ею. Ты жертва! Всё, что происходило с твоим телом тогда, было реакцией на травму. Это не твой выбор. Это не твоё желание. Это рана, вшитая в твои нервы, в мышцы, в память. И мы её вылечим, маленькая. Я помогу тебе. Но для начала ты должна перестать винить себя. Должна дать себе разрешение чувствовать то, что чувствуешь, со мной, не оглядываясь на прошлое.

Моя девочка. Моя родная, сильная, сломанная девочка. Больше никто тебя не обидит. Я отстранился, взял её лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. Слезы снова потекли по ее щекам, медовые глаза смотрели на меня, распахнувшись, как у лани.

— Потому что сейчас с тобой я. И я никогда, слышишь, никогда не причиню тебе зла. Я буду беречь тебя. Каждую твою слезинку, каждый вздох, каждый стон. Твои стоны для меня — это святыня. Они говорят, что ты жива, что способна чувствовать со мной, способна любить меня. И я сделаю всё, чтобы они звучали только от радости, а не от боли. Обещаю тебе это, маленькая.

Она рыдала теперь открыто, громко, безудержно, и слёзы лились рекой, но это были уже другие слёзы. Слёзы освобождения. Слёзы человека, который впервые за годы услышал, что имеет право не ненавидеть себя.

Услышал, что он… не монстр.

Я покачивал ее в объятиях, прижимая к груди, целуя в макушку, шептал бессвязные обещания, клятвы. И сам дал самому себе обещание в этот момент:

«Я найду того, кто сделал это с ней. Найду и уничтожу. Но сначала верну ей то, что он отнял. Верну ей право быть счастливой».

— Я боюсь, — прошептала она мне в грудь, ее ладони осторожно легли на мой торс, она обвила его руками и воткнулась в меня обои, прячась. — Боюсь поверить. Боюсь впустить надежду, а потом… если ты уйдёшь… если увидишь, какая я на самом деле…

Я отстранил её, поднял подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Тогда не верь словам. Проверяй меня, колючка. Испытывай меня каждый день. Я даю тебе право на недоверие, даю право на сомнения, право оттолкнуть меня, если станет страшно. Но дай и мне право быть рядом. Дай право доказывать и исправлять ошибки. Дай нам шанс, Ася. Один-единственный, маленькая.

Она смотрела на меня долго, изучающе, и в уже родных глазах, сквозь пелену слёз, медленно пробивался новый свет. Не надежда даже. Решимость. Решение попробовать, несмотря на страх.

— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я… попробую.

— Этого достаточно, — улыбнулся я, чувствуя, как камень падает с души. — Большего мне и не нужно.

Я вытер ей лицо, убирая остатки слёз с покрасневших щёк, потом распрямился, всё ещё не выпуская её руку из своей, словно боялся, что стоит отпустить — и Ася снова провалится в ту бездну, из которой я только что её вытащил.

— А теперь слушай мой приказ, — произнёс я уже нарочито шутливым командирским тоном. — Сегодняшний день официально объявляется нерабочим. Все встречи, звонки, договоры, контракты и прочая ерунда — отправляются куда подальше. Всё, что существует за пределами этого дома, на ближайшие двадцать четыре часа перестаёт иметь значение. Единственное, что входит в зону моего внимания — это ты. Приказ ясен?

В это мгновение мне было плевать на клиентов. Плевать на деньги. Плевать на всё, кроме того, чтобы вернуть ей способность дышать без боли.

Ася моргнула несколько раз, будто возвращаясь из далёкого места, брови её удивлённо поползли вверх.

— Ты серьёзно? Но твоя робота… клиенты же… у тебя…

— Пусть клиенты отправляются в очень долгое, невероятно скучное и крайне утомительное путешествие в самые отдалённые уголки, — отрезал я, поднося ее пальчики к своим губам. — В иерархии моих приоритетов ты совершила стремительный взлёт прямиком на вершину. И собираешься там задержаться навсегда, так что привыкай.

Лёгкий, почти незаметный румянец тронул её бледные щёки, а в уголках губ заиграла та самая язвительная улыбка, которую я научился распознавать с первой нашей встречи.

— Звучит как угроза.

— Потому что так и есть, — не стал скрывать усмешку. — Я человек действий, а не обещаний. План следующий: сначала душ, потому что нам обоим необходимо смыть весь этот тяжёлый осадок. Потом кухня. Еда. Разговоры о чём угодно, кроме прошлого. А дальше… — я пожал плечами, — посмотрим, куда нас занесёт.

Я заставлю её забыть. Хотя бы на сегодня. Хотя бы на несколько часов дам ей почувствовать, что такое просто быть счастливой. Просто быть… моей.

— Кир, я могу сама…

— Неа, — перебил я, не давая договорить, подхватил её на руки одним движением, игнорируя возмущённый вскрик. — Ты только что дала мне эксклюзивное право заботиться о тебе. Я начинаю его использовать немедленно, без предупреждения и с полной самоотдачей.

— Поставь меня сейчас же!

— Вам отказано, гражданка, — парировал я, направляясь к лестнице. — Ты слишком легко можешь передумать и сбежать обратно в свою раковину. Я не дам тебе такого шанса.

Я донёс её до своей ванной комнаты на втором этаже, не обращая внимание на ворчание, аккуратно поставил на пол и включил душ, регулируя температуру так, чтобы вода была горячей, но не обжигающей. Пар начал подниматься спиралями, заполняя пространство влажным, обволакивающим теплом, превращая ванную в некое подобие безопасного кокона, отгороженного от внешнего мира.

Я обернулся к ней. Ася стояла, скрестив руки на груди, глядя на меня с выражением, которое балансировало между недоумением и смущением.

— Раздевайся, — велел ей с ехидством.

Она замерла, глаза её расширились вдвое.

— Здесь? Прямо при тебе?

— Именно так, — усмехнулся я, стягивая рубашку через голову и отбрасывая её в сторону. — Или ты всерьёз думала, что я оставлю тебя одну после всего, что случилось? Никаких шансов, маленькая.

Я не дам ей замкнуться. Не дам скатиться обратно в тот ад. Даже если для этого придётся нарушить все границы личного пространства.

— Но я… я же не была перед тобой… полностью… без одежды, — выдавила она, краска залила её личико до самых корней волос.

— Технически, утром была. Наполовину, — напомнил я, расстёгивая ремень размеренными движениями. Ася уставилась на мои руки, хлопая ещё мокрыми ресничками. Едва сдержал улыбку. — И, если не изменяет память, мне чрезвычайно понравилось всё, что я увидел. Ммм… да-а-а, всё, а особенно, когда ты…

— Это совсем другое! — запротестовала она, перебивая меня и резко отворачиваясь. — Там было… в процессе, спонтанно, а здесь ты просто… просто стоишь и смотришь!

— Ммм… а ты стоишь передо мной и стесняешься, что выглядит довольно комично, учитывая, что я уже знаю каждый звук, который вырывается из твоего горла, когда ты кончаешь, — закончил я за неё, подходя ближе и разворачивая её лицом к себе за талию. — Ася, послушай меня.

Она подняла взгляд неохотно, щёки пылали настолько ярко, что могли бы конкурировать с закатом. И все равно победили бы по очаровательности.

— Мы просто примем душ вместе. Я помогу тебе вымыться, потому что после того утра, что ты пережила, тебе нужна забота. И я буду касаться тебя исключительно для того, чтобы помыть. Никаких скрытых мотивов, никаких попыток соблазнения. Просто забота. Идёт?

Хотя, если быть честным, от вида её обнажённого тела под струями воды мне придётся приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать обещание.

Ася колебалась долгие секунды, закусывая губу так сильно, что я едва сдержался, чтобы не попросить её прекратить, и наконец медленно, неуверенно кивнула.

— Хорошо. Но… ты отвернёшься, пока я раздеваюсь?

— Отвернусь, — пообещал я, демонстративно поворачиваясь спиной и продолжая стягивать брюки. — Хотя это довольно абсурдно, учитывая, что через минуту мы всё равно окажемся голыми под одним душем.

Услышал шорох ткани, тихий вздох, звук падающей на пол одежды.

Блять.

Все мышцы напряглись от осознания того, что она сейчас обнажённая всего в паре метров от меня. Твою мать, это будет сложнее, чем я думал. Я стянул боксеры, оставаясь полностью голым, и протянул руку назад, не оборачиваясь.

— Давай руку. Я поведу тебя.

Её пальцы коснулись моих, и я крепко сжал их, ведя за собой под струи воды. Она шагнула за мной, я услышал её ахнувший вздох, когда горячая вода коснулась кожи. Повернулся к ней и застыл, умоляя всю свою выдержку не сдаваться. Если не отпускать взгляд ниже плеч… возможно, мне это удастся.

— Открой глаза, Ася, — прошептал с улыбкой, склоняясь как ее ушку.

Она вздрогнула.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты стоишь передо мной совершенно голый, и я понятия не имею, куда смотреть, чтобы не умереть от стыда!

Смех вырвался сам собой, отразившийся эхом от кафельных стен. Ася потрясающая. Даже в такой момент умудряется быть одновременно смущённой и колючей.

Я прижался лбом к ее лбу, смотря сверху вниз на трепещущие ресницы.

— Маленькая, утром ты сидела верхом на моём члене и тёрлась о него так отчаянно, что я едва сдержался, чтобы не кончить прямо в штаны. Думаю, вид меня голого — это не самое шокирующее, что ты можешь пережить сегодня.

— Тогда между нами была одежда! — взвизгнула она, отталкивая меня ладошками. Она оцкнула, когда поняла, что коснулась моего топча и спрятала руки за спину. Её голос поднялся на октаву выше: — Это огромная разница, Барсов!

Её смущение было настолько трогательным, что я не выдержал и рассмеялся снова, притягивая её ближе к себе под струи.

— Ладно, ладно, колючка моя несравненная, — пробормотал я, всё ещё посмеиваясь. — Держи глаза закрытыми, если тебе так спокойнее. Просто доверься мне.

Я взял гель для душа, щедро вспенил его между ладонями и начал медленно, осторожно мыть её. Плечи — круговыми движениями, снимая напряжение, которое сковывало мышцы. Руки — от запястий вверх к плечам, массируя каждый сантиметр. Спина — длинными скользящими движениями вдоль позвоночника.

Не как любовник, который хочет возбудить. Как человек, который хочет исцелить, смыть с неё не физическую грязь, а налипшую кожу старой боли, страха, стыда.

Она такая напряжённая. Каждая мышца натянута как струна.

— Видишь? — прошептал, продолжая мыть её с медитативной сосредоточенностью. — Ничего страшного. Просто забочусь о тебе. Просто вода и тепло, больше ничего.

Ася постояла так несколько минут, постепенно расслабляясь под моими прикосновениями и струями воды, дыхание ее выровнялось, плечи опустились.

А потом вдруг она резко развернулась и прижалась ко мне — всем телом сразу, без предупреждения. Грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Её мокрые волосы распластались по моей коже, руки обвили за торс и вцепились с отчаянной силой, будто она боялась, что я уйду.

Что-то внутри меня расплавилось в этот момент, превратилось в тёплую, текучую субстанцию, которая заполнила грудную клетку до краёв. Я обнял свою девочку в ответ, одна рука легла на затылок, запуталась во влажных прядях, вторая прижала к себе за талию, защищая её от всего мира. Просто стоял, пока горячая вода лилась на нас обоих, смывая всё лишнее.

Она доверяет мне. Несмотря ни на что — доверяет мне настолько, чтобы позволить себе быть уязвимой.

— Спасибо, — прошептала Ася прямо в мою кожу, губы её коснулись ключицы в невесомом прикосновении. — За то, что не сдался. За то, что не отпустил, когда я пыталась тебя оттолкнуть.

— Я даже не рассматривал такой вариант, — ответил я, усмехаясь, целуя её мокрые волосы. — В планах было дать тебе время до вечера, а потом нагло заявиться в твое общежитие, где ты, наверняка, планировала спрятаться, и шантажировать тебя поцелуями. Ты теперь под моей защитой, Ася. А я не привык отступать от того, когг считаю своей семьёй.

Потом я закончил мыть её, ополоснул длинные волосы, массируя кожу головы так, что она тихо застонала от удовольствия. Это было моей личной пыткой. Сейчас бы прижать её грудью к стенке душевой, погладить ее бархатную попку и…

Сука.

Закрыл воду и вышел первым, хватая большое махровое полотенце. Ася осталась стоять в душевой кабине, все еще зажмурив глаза намертво, неловко переминаясь с ноги на ногу. Я не смог сдержать усмешку.

— Всё ещё в режиме «не вижу — значит меня не видно»?

— Да! — прозвучал немедленный, категоричный ответ. — И не собираюсь менять тактику в ближайшее время!

Я рассмеялся, заворачиваясь в полотенце на бёдрах, и вернулся к ней с другим.

— Хорошо, моя застенчивая принцесса. Убери хотя бы руки от лица, а то вытирать будет неудобно.

Она послушно опустила руки, и я принялся за дело, аккуратно промакивая ее кожу, но когда махровая ткань прошлась по её сочной груди, задержавшись чуть дольше необходимого, она вздрогнула всем телом.

— Кир…

— Что такое? — изобразил я невинность, продолжая методично вытирать. — Просто сушу тебя. Оставшаяся влага — прямой путь к простуде, а мне не нужно, чтобы ты заболела.

— Ты делаешь это слишком… медленно и… внимательно, — выдавила она, ее голос прозвучал напряжённо.

— Тщательность — одна из моих ключевых черт характера, — парировал я невозмутимо, проводя полотенцем по животу и ниже… — Привыкай.

Она резко схватила меня за запястье, останавливая движение на границе, где смыкались ее бедра.

— Прекрати немедленно дразниться!

— Я? — я приподнял бровь с преувеличенным удивлением, наклоняясь так близко к её лицу, что наши носы почти соприкоснулись. — Дразню? Или просто получаю искреннее удовольствие от процесса? Может, ты боишься, что если я продолжу эту тщательную заботу, то ты попросишь меня о чём-то, что выходит далеко за рамки гигиенических процедур?

Она распахнула глаза — наконец-то! — и в них полыхнул тот самый знакомый, живой, гневный огонь. Оскорблённая гордость, желание, смущение и язвительность перемешались во взрывоопасный коктейль, который я так в ней обожал.

— Ты невыносимый, самоуверенный, наглый, бесстыжий…

— И твой, — усмехнулся я, отступая и поднимая руки в примирительном жесте. — Но я дал слово не заходить дальше границ сегодня, так что… — развернулся и направился к выходу из ванной, бросив через плечо: — Встретимся в спальне через три минуты!

Она оживает. С каждой минутой всё больше. Скоро вернётся та Ася, которая умеет огрызаться и язвить.

Через несколько минут она появилась в дверях спальни, закутанная в полотенце от груди до колен, волосы её влажные тёмными прядями обрамляли раскрасневшееся лицо. Я уже успел натянуть домашние брюки и стоял у распахнутого шкафа, перебирая вешалки в поисках чего-то подходящего для неё.

— Иди сюда, — позвал я, вытаскивая одну из своих рубашек — белую, из мягкого хлопка, которая должна была быть ей комфортной.

Она подошла, семеня босыми ногами по паркету, и несмело остановилась рядом.

— Руки вверх, — скомандовал я.

Она скинула взгляд от своих пальцев ног:

— Что? Зачем⁈

— Руки вверх. Я собираюсь одеть тебя лично. Это часть программы заботы, пункт номер… даже не помню какой, но явно обязательный к исполнению.

Она поторопилась на месте, но послушно подняла руки в стороны, и я аккуратно надел на неё рубашку, расправил ворот, застегнул несколько средних пуговиц, сознательно оставляя верхние расстёгнутыми, чтобы открывалась ключица и ложбинка между грудей. А затем снизу сдернул с нее полотенце.

Рубашка оказалась ей катастрофически велика — рукава полностью закрывали ладони, подол доходил почти до середины бёдер — и этот вид, она в моей одежде, растрепанная, румяная, с припухшими от поцелуев и слез губами, ударил прямо в низ живота, заставляя член мгновенно реагировать и твердеть.

Господи, как же она прекрасна, когда именно… такая.

Ася посмотрела на себя, потом подняла взгляд на меня, и на губах её появилась робкая, но настоящая улыбка — та самая, ради которой я готов был теперь свернуть горы.

— Почему именно в твою рубашку? — спросила она тихо, качая головой так, что влажные пряди разлетелись в стороны. — У меня же есть своя одежда.

— Потому что вид тебя в моей рубашке, босой, с растрепанными волосами, заставляет меня терять остатки здравомыслия, — ответил я с честностью, подхватывая её на руки быстрым движением. — И потому что сейчас мы несёмся на кухню готовить обед-ужин на огромной скорости, пока я окончательно не передумал и не поволок тебя обратно в постель для совершенно других активностей!

Ася вскрикнула, обвивая мою шею руками, но когда я сорвался с места, понёсся по коридору и начал спускаться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, из её груди вырвался смех — настоящий, звонкий, беззаботный, который отразился от высоких потолков. Я засмеялся в ответ, прижимая её крепче, и этот звук — наш общий, сливающийся в единую мелодию — стал лучшей музыкой из всех, что мне доводилось слышать за последние годы.

Вот оно. Вот то, что я искал, не зная, чего ищу.