Глава 31 · Все будет хорошо

Ася

Телефон выскальзывал из влажных от пота пальцев, и я судорожно сжала его крепче, вслушиваясь в тишину на том конце провода, которая вбивала в виски пульсирующую боль. Она не давала вдохнуть полной грудью, потому что лёгкие сжались в комок, отказываясь работать нормально.

«Он её прям за ручку тащил, уж она-то и ногами, и руками упиралась, хваталась за лавку».

Этих людей я не могла назвать родителями, не чувствуя при этом, как внутри поднимается волна тошноты и ненависти — к ним, к себе, ко всему миру, который позволил этому случиться снова, который отнял у меня единственное, ради чего я продолжала дышать все эти годы.

Я начала метаться по гостиной — из угла в угол, от окна к дивану, от дивана к арке, не в силах остановиться, не в силах стоять на месте. Потому что тело требовало действий, движения, чего угодно, лишь бы не думать о том, что сейчас, в эту самую секунду, моя пятилетняя сестра находится в том аду, из которого я когда-то сбежала, оставив её там одну.

Как они могли отдать её назад? Как?

Её поместили во временный приют, проверяли условия, проверяли меня, проверяли их! Должны были понять, что там опасно! Должны были лишить их родительских прав!

Руки тряслись так сильно, что я прижала их к животу, сжимая в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Но боль была хорошей, она отвлекала от того ужаса, который разрастался внутри, угрожал поглотить меня целиком.

Зачем отец забрал её силой? Господи, нет, только не это, только не опять эти воспоминания для неё! До сих пор в ушах стоит плач Марики, как она кричит моё имя, вырывается, а они уводят её, а я могу только смотреть…

— Ася, — голос Кира пробился сквозь гул в ушах, но я не могла остановиться, продолжала двигаться, шагать, метаться, потому что если остановлюсь — рухну и не смогу подняться. — Ася, посмотри на меня, маленькая.

Его руки твердо легли на мои плечи — останавливая это безумное метание, разворачивая к себе. Я подняла взгляд, встречаясь с его глазами, в которых не было жалости ко мне, только сосредоточенность и та непоколебимая уверенность, которая действовала на меня как якорь, удерживающий от того, чтобы унесло течением в открытое море моё тело.

— Дыши, — велел он негромко, но я подчинилась автоматически, делая глубокий, судорожный вдох. — Ещё раз, глубже, вместе со мной, давай, маленькая, ты можешь.

Вдох — неровный, прерывистый, со всхлипом на середине. Выдох — чуть более спокойный. Ещё один вдох. Ещё выдох.

— Вот так, хорошая девочка, — он провёл большими пальцами по моим щекам, стирая слёзы, которые я и не заметила. — А теперь слушай меня очень внимательно, и не перебивай, пока не дослушаешь до конца, хорошо? Мы сейчас позвоним Михалычу. Он адвокат, он знает все законы, все процедуры, всё, что нужно делать в таких ситуациях. И он скажет нам, как действовать правильно, чтобы не навредить Марике. Потом соберёмся и поедем туда, заберём её, привезём домой, а дальше будем поступать по обстоятельствам. И больше никто и никогда не сможет её у нас отнять, понимаешь? Никто. Обещаю тебе это.

Я кивнула, хотя не верила, не могла поверить, что всё может быть так просто. Понимала, что Кир не властен надо всем. Но он смотрел на меня с такой уверенностью, что хотелось поверить хотя бы ему, если не себе.

— Я не испорчу всё? — выдавила я. — Мне так страшно, что я скажу или сделаю что-то не то, и это повлияет на опеку. Мне так страшно, снова увидеть… их и…

— Ты ничего не испортишь, — перебил он жёстко. — Потому что ты самая сильная женщина, которую я знаю, Ася. Даже если сама этого не видишь, а я вижу. И буду рядом каждую секунду, каждое мгновение, и если почувствуешь, что не справляешься, я помогу тебе, договорились?

— Договорились, — прошептала я.

Что-то внутри немного расслабилось, отпустило мёртвую хватку.

Кир достал телефон, начал пролистывать контакты, нашёл нужное имя. Его челюсть напряглась, взгляд сузился — он уже не был просто Киром, нежным мужчиной, который только что кормил меня с вилки и смеялся, он превратился в того самого Кирилла Барсова, который врывался в камеры участков и требовал освобождения, который не отступал ни перед чем, когда дело касалось тех, кого он считал… семьёй.

Он нажал вызов, и я застыла на мгновение, вслушиваясь в гудки — один, два, три. Каждый тянулся вечность.

Но я не могла стоять на месте, снова начала двигаться — шаг влево, два вправо, пальцы сжимали край кофты, комкали ткань, руки тряслись, колени подкашивались, и мир качался, как палуба корабля в шторм.

Марика. Моя малышка. У них.

Кир следил за моим движением взглядом, и в следующую секунду, дождавшись, пока я поравнялись с ним, его свободная рука обвила мою талию. Он притянул меня к себе так резко, что я споткнулась, налетела на него всем телом. Он спокойно придержал меня сильной рукой, развернул спиной к себе, прислонившись к столу позади. Теперь я была прямо между его широко расставленных ног, Кир прижал меня к своей груди крепко, одной рукой удерживая за талию, второй поднося телефон к уху.

Я оказалась зажата между его бёдрами, окружена его теплом, его запахом, его силой. Тело инстинктивно расслабилось, перестало дрожать так сильно, потому что он держал меня.

Кирилл Барсов не давал мне рассыпаться на куски.

— Михалыч, — Кир заговорил сразу, едва на том конце ответили. Я редко слышала от него такой командный тон. — Экстренная ситуация, нужна твоя помощь немедленно, прямо сейчас.

Я не слышала, что отвечал адвокат, но Кир кивнул, хотя его не видели.

— Ребёнок, девочка пяти лет, Марика Павлова. Да, та самая сестра Аси. Её забрали из временного приюта — отец, но обстоятельства очень… — он замолчал на секунду, взгляд скользнул по мне, пока он слушал что-то. Барс склонился и мимолётно поцеловал меня в губы, не обращая внимание на то, как это простое действие дезориентировало меня. — Погоди, переключаю на громкую связь, Асе тоже нужно слышать всё, что ты скажешь.

Он нажал кнопку, и из динамика донёсся голос Михаила — спокойный и деловой, но с лёгким оттенком тревоги:

— Кирилл, объясни с самого начала, по порядку, что именно произошло и когда.

Рука Кира на моей талии сжалась крепче, почти до боли, но эта боль была хорошей. Она напоминала, что я не одна, что он здесь, что он не отпустит, даже если мир рухнет.

— Минут пять назад Асе позвонила соседка её родителей, — начал Барс, не сводя с меня взгляда. — Сообщила, что видела, как отец вёл упирающуюся Марику к себе домой, ребёнок плакал, сопротивлялся, но он тащил её силой. Это было примерно шестьдесят минут назад. Насколько я понимаю, родители должны были проходить обследование перед возможным лишением родительских прав, так как, чёрт возьми, девочка оказалась у них снова, если все процедуры ещё не завершены?

Тишина повисла на том конце.

— Михалыч? — позвал Кир напряжённо. Его грудь за моей спиной поднялась в глубоком вдохе.

— Слушаю, Кирилл, просто обдумываю информацию, — адвокат явно куда-то шел, послышался хлопок двери. — Это не должно было случиться ни при каких обстоятельствах. Ребёнка не могли отдать родителям без решения комиссии, без проверки условий проживания, без заключения психолога, без… блядь, извини за выражение, но это нарушение всех процедур. Либо кто-то где-то получил взятку и закрыл глаза, либо отец забрал девочку самовольно, без разрешения администрации приюта.

Что-то сжало моё сердце, выдавило из лёгких остатки воздуха.

— То есть он похитил её? — выдавила на грани истерики я. — Мой отец просто пришёл и забрал Марику из приюта силой? И никто его не остановил?

— Ася, это вы?

— Да.

— Хорошо, слушайте меня очень внимательно, Ася, это важно для дальнейших действий, — он заговорил медленнее, будто объясняя ребёнку. — Если отец действительно забрал ребёнка без официального разрешения опеки и администрации приюта, это уголовно наказуемое деяние по статье самоуправство, нарушение порядка содержания несовершеннолетних. Мы можем это использовать в суде как доказательство его неадекватности и опасности для девочки, но сейчас самое главное — убедиться, что ребёнок жив, здоров и в безопасности, всё остальное второстепенно. Скажите точный адрес, где они находятся.

— Хорошо, — с готовностью откликнулась. Ладонь Кира прошлась по моим волосам. — Улица Заводская, дом двадцать три, квартира восемь, там живут мои родители.

— Отлично, запоминаю и записываю, — послышался шорох бумаги. — Сейчас я немедленно звоню в приют, выясняю все детали того, что произошло, как именно он забрал девочку, были ли свидетели. Параллельно связываюсь с участковым по вашему району, чтобы он встретил нас у дома. Но, Кирилл, это очень важно — вам нужен независимый свидетель, кто-то, кто сможет подтвердить в суде, если будут какие-то нарушения со стороны родителей или сопротивление при изъятии ребёнка. И ни в коем случае, слышишь меня, ни в коем случае не врывайтесь туда без полиции, без официальных лиц, это может обернуться против вас. Против Аси, и тогда опеку она точно не получит, всё ясно?

— Ясно, — процедил Барс сквозь зубы. Все мышцы его тела напряглись, пальцы на моей талии сжались. — Свидетеля найду, не беспокойся, когда сможешь быть там сам?

— Через двадцать пять, максимум тридцать минут, собираюсь и выезжаю прямо сейчас, адрес записал. Кирилл, повторяю ещё раз — не делайте ничего глупого до моего приезда, не провоцируйте конфликт, держите себя в руках, понял меня?

— Понял, — Кир сбросил вызов, убрал телефон в карман, но меня не отпустил. Наоборот, обнял крепче второй рукой тоже, прижимая к себе так, что я слышала только удары его сердца. — Слышала?

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь, вдыхая его успокаивающий запах.

Он здесь. Он со мной. Он не даст мне сломаться.

— Я боюсь, — призналась я шёпотом. — Так боюсь, что не справлюсь, что увижу их и просто… просто сорвусь, наброшусь, начну кричать, и тогда всё будет потеряно, и Марику я не получу никогда. Особенно если он будет строить из себя примерного отца.

— Не сорвёшься, — возразил тихо Барс, целуя меня в макушку, долгим и нежным поцелуем. От этого прикосновения что-то внутри растаяло. — Потому что я знаю тебя, маленькая. Знаю, какая ты упрямая, как умеешь держать себя в руках, когда это нужно, и ты справишься, обязательно справишься, а я буду рядом каждую секунду.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заставляя посмотреть на него.

— А теперь иди, собирайся. Одевайся потеплее, на улице холодно, мороз, а ты мне нужна здоровая, а не простуженная, ясно? Я пока позвоню Дэну, попрошу приехать свидетелем. Они с Алисой вроде собирались погулять где-то по центру с Викой, должны быть недалеко.

Он опустил меня. Я сделала шаг назад, холод сразу вернулся, окутал, забрался под кожу. Без его прикосновений мир становился враждебным.

— Кир, — окликнула я, когда он уже достал телефон снова.

Он поднял взгляд — вопросительный и внимательный взгляд, всем своим видом показывая, что он — тут. Он слушает меня, и все его внимание — принадлежит мне.

— Спасибо, — выдавила я сквозь комок в горле. — За то, что ты здесь, за то, что помогаешь, за то, что не бросил меня после… после всего, что я тебе наговорила. Я не знаю, что бы делала без тебя, честно не знаю.

Что-то изменилось в его лице. Оно смягчилось, потеплело, стало невыносимо нежным. Кир сделал шаг ко мне и коротко, но крепко обнял, прижал к себе.

— Ты бы справилась, — сказал он с уверенностью куда-то в район моей шеи. — Потому что ты Ася, и ты умеешь выживать там, где другие ломаются, но теперь тебе не нужно справляться одной, понимаешь? Теперь ты не одна, и я никуда не денусь, даже если ты будешь пытаться меня прогнать. Всё равно останусь, потому что ты моя, а я своё не отдаю никому и никогда. Иди, одевайся, времени мало.

Я кивнула и пошла к лестнице, ноги двигались на автомате, поднялась наверх, прошла по коридору к своей комнате, толкнула дверь, и застыла на пороге.

— Ты в порядке?

Обеспокоенный и настороженный голос Кира донёсся из-за спины. Он шёл следом, не желая оставлять меня одну даже на минуту.

Я медленно обернулась, встречаясь с его взглядом, в котором читалась готовность защитить от самой себя, если понадобится. Кивнула молча, не доверяя голосу.

Барс смотрел на меня долго, изучающе, будто пытаясь понять, не вру ли я, потом медленно кивнул.

— Хорошо, но если что-то понадобится, если станет тяжело, просто позови, я буду внизу, услышу и приду немедленно, ладно?

Я улыбнулась. Он ушёл, прикрыв дверь, и я осталась одна в комнате, которая ещё несколько часов назад казалась убежищем, а сейчас превратилась в очередную клетку.

Огляделась — кровать, аккуратно заправленная, шкаф, комод, кресло у окна, зеркало. Всё чужое, всё временное, как и всё в моей жизни всегда было временным, ненадёжным, готовым исчезнуть в любой момент.

Собирайся, Ася, времени нет. Марика ждёт, нужно ехать.

Я подошла к комоду, открыла ящик, доставая тёплую кофту, и взгляд зацепился за что-то яркое на самом дне — под стопкой футболок, почти что спрятанное подальше от реальности.

Браслетик.

Детский, из разноцветных пластиковых бусин на тонкой резинке — розовые, голубые, жёлтые, зелёные. Беспорядочный, но такой милый набор, который маленькая Марика собирала своими тонкими пальчиками, высовывая кончик языка от старания.

Воспоминание нахлынуло так ярко, что на мгновение я перестала дышать, мир вокруг растворился, остался только этот браслет и голос Марики в памяти.

Это было год назад в комнате моего общежития, куда я забрала со скандалом малышку на ночевку. Зима за окном, но в комнате тепло от обогревателя, который я притащила с работы. Марика сидит на моей кровати, скрестив ноги по-турецки, и сосредоточенно нанизывает бусины на резинку, высунув кончик языка, маленькие пальчики дрожат от напряжения. Я купила ей этот набор в детском магазине за двести рублей — последние деньги до зарплаты, но как же она радовалась, когда я протянула ей эту коробку! Глаза засияли так, будто я подарила ей не дешёвую игрушку, а целый мир.

— Ась, смотри! Смотри, какой красивый получился! — она подняла готовый браслет, а в глазах такое счастье, такая гордость собой. — Это тебе, носи всегда-всегда-всегда, обещаешь?

Я взяла браслет, надела на запястье, и он впился в кожу, потому что был мал, давил, но собиралась носить его всегда-всегда-всегда.

— Спасибо, солнышко моё, — прошептала я, целуя её в макушку. — Это самый лучший подарок, который мне когда-либо дарили, правда, самый лучший!

И это была чистая правда.

Я подняла браслет и сжала в ладони так крепко, что острые многоугольных края бусин впились в кожу, оставляя вмятины. Слёзы снова хлынули. Я стала слишком много плакать. Раньше я почти не плакала…

Марика. Моя малышка. Моё солнышко. Я приду за тобой прямо сейчас. И больше никто и никогда тебя у меня не отнимет, обещаю, клянусь всем, что у меня есть!

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, сунула браслет в карман джинсов и начала раздеваться, стягивая рубашку Барса через голову. И вдруг поняла, что… не могу пошевелиться.

Застыла посреди комнаты, обнажённая, страх снова накатывает волной, сковывает грудь, забирается в лёгкие, душит, не даёт дышать. Руки затряслись, и казалось, что стоит сделать один шаг, пошевелиться хоть чуть-чуть — и я рассыплюсь на тысячу острых осколков, разлечусь по полу. Никто не сможет собрать меня обратно.

Не сейчас, только не сейчас, держись, Ася, Марика ждёт, нельзя сейчас ломаться!

Тихие, осторожные шаги за спиной.

Я дёрнулась, инстинктивно прикрывая грудь руками, собираясь обернуться. Но прежде чем успела, чьи-то сильные руки обвили меня сзади и прижали к себе. Я узнала его прикосновение раньше, чем почувствовала дыхание на своей шее.

Кир.

— Не двигайся, маленькая, — прошептал он хрипло с такой нежностью, будто боялся меня спугнуть. — Просто не двигайся, дай мне подержать тебя, всего минуту, одну минуту, хорошо?

Я замерла, не дыша, чувствуя его горячую грудь у себя за спиной, его руки, сомкнутые на моём животе, его губы, коснувшиеся моего плеча — невесомо, почти целомудренно, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Ты сможешь пройти через это? — пробормотал он, целуя путь от плеча к шее. — Сможешь увидеть их, выдержать всё это? Потому что если нет, если тебе слишком тяжело, я поеду один, родная. Заберу Марику, привезу её сюда, к тебе, и тебе не придётся их видеть, не придётся переживать это.

Я откинула голову назад, уложила на его плечо, закрыла глаза и попыталась впитать его силу, его уверенность, его тепло, которое разливалось по телу, прогоняя мороз.

Смогу ли я? Смогу ли стоять рядом с ними и молчать? Смогу ли не закричать, не наброситься, не…?

Наверное, нет.

Не смогу.

— Смогу, — прошептала бессильно. — Я должна быть там, Кир, Марика испугается, если не увидит меня. Она подумает, что я её бросила, снова, как тогда, когда они забирали её у меня, а я не смогла ничего сделать, просто стояла и смотрела. И я не могу… не могу допустить, чтобы она так подумала, понимаешь? Должна быть там, должна показать ей, что я пришла, что я не сдалась, что сражаюсь за неё.

Кир крепче сжал меня в объятиях, уткнулся лицом мне в шею. Почувствовала, как он глубоко вдыхает, будто пытаясь успокоиться сам, совладать с эмоциями.

— Хорошо, — выдохнул он, касаясь губами моего затылка и верхних позвонков. Несколько раз. — Тогда я буду рядом каждую секунду. Не отойду ни на шаг. И если станет невыносимо, если почувствуешь, что срываешься, что для тебя это слишком, просто посмотри на меня или сожми мою руку, и я немедленно уведу тебя оттуда. Неважно, что будет происходить, неважно, кто что скажет, я вытащу тебя, понятно?

— Понятно, — я открыла глаза, повернула голову, встречаясь с его взглядом.

С его чувством, которую я все чаще видела в нем, но боялась себе признаться в том, что вижу

Он наклонился и поцеловал меня — в губы, в висок, потом в лоб, в щёку, в нос, осыпая лицо поцелуями, от которых хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Одевайся быстро, времени мало, — прошептал он, отпуская меня неохотно, будто каждый сантиметр расстояния причинял ему физическую боль. — Я жду тебя внизу.

Резкий, настойчивый звонок в дверь разорвал тишину дома, и Кир выругался сквозь зубы.

— Дэн приехал быстрее, чем я думал, — бросил он, уже направляясь к выходу из комнаты. — Одевайся, спускайся, когда будешь готова, не торопись, но и не затягивай, хорошо?

Барсов вышел, закрыв дверь за собой, и я осталась одна, все ещё разбитая, но уже более собранная, более целая. Быстро натянула тёплую кофту, джинсы, толстые носки, сунула в карманы телефон и проверила браслет Марики, завязала волосы в хвост, потому что распущенные лезли в лицо.

Всё. Готова.

Нет, не готова. Никогда не буду готова увидеть их снова. Но выбора нет.

Я спустилась по лестнице, держась за перила, потому что ноги подкашивались. Внизу послышались голоса — мужские, а потом женский смех, звонкий и беззаботный.

Замерла на последней ступеньке.

В гостиной стояли Дэн с Алисой, и на руках у Алисы сонно устроилась маленькая Вика — темноволосая куколка с пухлыми щёчками и закрытыми глазами, девочка сопела, уткнувшись матери в плечо. Было что-то невыносимо мирное, правильное в этой картине — мать с ребёнком, защищённые, любимые, безопасные.

Моя сестренка такая же маленькая. Такая же беззащитная. И она сейчас там. Одна, с ними. Напуганная.

Что-то кольнуло в груди так больно, что я ахнула, прижав ладонь к солнечному сплетению. Кир мгновенно оказался рядом — не знаю, как он это делал, всегда чувствовал, когда мне плохо, всегда был там, где я вот-вот сойду с ума.

Его руки обняли моё лицо, заставили посмотреть на него, губы коснулись моих щёк — сначала одной, потом другой.

— Не думай о плохом, слышишь меня? — прошептал Барс, прижимаясь лбом к моему лбу, отдавая теплым дыханием. — Не рисуй в голове ужасные картины, не представляй худшее, просто держись мысли, что мы едем за ней, что скоро заберём её, и всё будет хорошо, всё обязательно будет хорошо, верь мне, маленькая.

Я кивнула, хотя не верила. Но он верил, и его веры хватало на двоих.

— Ася? — встревоженный голос Алисы заставил меня поднять голову.

Она стояла у лестницы, укачивая Вику, и смотрела на меня с удивлением, но и с бездной сочувствия. Сразу стало ясно — Дэн или Кир успели рассказать ей, и она знала о том, что творится с моей жизнью.

— Привет, Алис, — выдавила я, вытирая лицо рукавом кофты. — Извини, что втянула вас в это, вы же гуляли по праздничному городу, а тут я с проблемами…

— Заткнись немедленно, пока я не набрала тебе задницу! — перебила она хмуро. — Не смей извиняться, не смей думать, что обременяешь нас. Мы друзья, Ася! А друзья помогают друг другу, когда нужно, без упрёков, просто помогают, понятно⁈

Она прошла мимо нас к дивану, осторожно уложила сонную Вику, подложив под голову мягкую подушку и укрыв пледом. Девочка сопела, не просыпаясь, и Алиса ещё раз поправила плед, погладила дочку по волосам с бесконечной любовью.

Потом выпрямилась, посмотрела на меня долгим и изучающим взглядом. Я спустилась с лестницы. Кир отошёл с Дэном в столовую.

— Почему ты молчала всё это время? — спросила она с обидой в голосе, хоть и не упрёк. — Почему не рассказала, насколько всё плохо, что творится в твоей жизни, мы же столько лет знакомы, Ась! Только по твоим обмолвкам и понимала, что не так. Я думала, ты мне доверяешь, а ты…

Я покачала головой, обхватывая себя руками.

— Это не про доверие, Алис, правда не про это, просто… просто ты живёшь своей жизнью, счастливой, у тебя муж, которого ты любишь, дочка, которая растёт беззаботной и здоровой, семья, всё хорошо. И зачем мне было тащить тебя в свои проблемы, пачкать твоё счастье этим дерьмом и грязью, зачем портить вам жизнь?

— Дерьмом? Грязью? — пораженно переспросила Алиса, брови её взлетели вверх от возмущения. — Ася, три года назад, когда меня похитили мои же родственники, когда Дэн потом исчез из моей жизни, расплачиваясь за вызволение, а я была беременной и напуганной, именно ты сидела со мной ночами! Когда мне снились кошмары, ты держала меня за руку, говорила, что всё будет хорошо! Ты была на моей свадьбе, на родах, ты крёстная моей дочери! И ты думаешь, что твоя сестра, твоя боль, твоя жизнь — это грязь, которая не стоит моего внимания?

Она подошла ближе, положила руки на мои плечи.

— Дура ты, Ася, любимая моя подруга, но дура вселенского масштаба! Обещай мне, что больше не будешь молчать, что будешь говорить, когда тяжело, что не будешь тащить всё на себе, ладно?

И она обняла меня — крепко-крепко, по-сестрински. Я уткнулась ей в плечо, сдерживая глупые слезы

— Обещаю, — всхлипнула я. — Прости, прости, что молчала, что не говорила.

— Так и быть, дурёха, прощаю, но только в этот раз, — она погладила меня по спине успокаивающе, тихо рассмеялась. — В следующий раз надеру тебе задницу за такое, поняла?

Я рассмеялась в ответ сквозь слёзы — нелепо, неуместно, но так нужно в этот момент.

Мы отстранились.

— Поезжай, забирай свою сестру, а я посижу здесь с Викой. Все равно меня с вами не пустят, Дэн мне уже сделал выговор на эту просьбу. Дом посторожу, что-ли. Зато, когда вернётесь, я приготовлю вам всем ужин, а потом мы с тобой уложим детей наверху и будем до утра смотреть сериалы, идёт?

Я кивнула, проникаясь её убежденностью.

Резкий стук в дверь заставил всех вздрогнуть. Кир вышел с Дэном из столовой и пошёл открывать. Через несколько секунд в прихожую вошёл Михаил-Михалыч с папкой документов подмышкой, он зло говорил с кем-то по телефону, потирая переносицу свободной рукой:

— Владимир Петрович, я прекрасно понимаю вашу позицию и не оспариваю её, но вы как участковый по данному району обязаны по закону присутствовать при изъятии ребёнка из потенциально опасной среды. Это не моя прихоть, это ваша прямая должностная обязанность… Да, именно изъятии, потому что отец забрал девочку самовольно, без решения суда, без согласия опеки, без разрешения администрации приюта. Это грубейшее нарушение, которое может квалифицироваться как уголовное преступление… Нет-нет-нет, это не семейная разборка, не бытовой конфликт, это официальное дело, которое находится на контроле у прокуратуры… Хорошо… Хорошо, жду вас там, адрес я уже сообщал, улица Заводская, дом двадцать три, через пятнадцать минут, не опаздывайте, пожалуйста.

Он сбросил вызов, убрал телефон в карман и посмотрел на нас всех — на Кира, на меня, на Дэна, стоящего у стены.

— Участковый будет. Хоть и неохотно, но приедет. Лейтенант Саликов, который вёл дело об изъятии ребёнка изначально, тоже едет, они встретят нас непосредственно у дома. Я по дороге дозвонился до администрации приюта, и они подтвердили — отец Павлов пришёл сегодня днём, около трёх часов, был в агрессивном состоянии, кричал, угрожал судом, требовал немедленно отдать ему дочь. Директор пыталась объяснить, что без решения комиссии она не имеет права этого делать, но он не слушал, схватил девочку за руку и буквально выволок её силой. Охранник не решился применять физическую силу к посетителю, побоялся превышения полномочий. Вызвали полицию, но Павлов уже скрылся. С тех пор ребёнка ищут, подняли на уши всю систему, а мы, получается, первые, кто выяснил, где он находится. Домой они ведите-ли не догадались явиться!

Злость вспыхнула во мне и затопила с головой.

— Он украл её, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Этот ублюдок просто пришёл и украл мою сестру, и никто его не остановил, никто не защитил её!

— Технически да, это именно похищение несовершеннолетнего, так как они на грани лишения родительских прав. Мы используем это как главный аргумент в суде, — кивнул Михалыч. — Это докажет его опасность для ребёнка, неспособность контролировать эмоции и действовать в рамках закона. Но сейчас главное не это, главное — забрать девочку, убедиться, что она жива, не травмирована, всё остальное решим потом. Всё, едем, времени мало, темнеет быстро.

Кир уже надевал куртку, проверяя карманы, доставал ключи от машины. Я бросилась к вешалке, схватила пуховик, начала натягивать, но руки тряслись так сильно, что молния никак не хотела застёгиваться, зубчики не попадали в паз, соскальзывали.

— Ася, стоп, девочка, дай я, — Кир мягко перехватил мои руки, останавливая. — Погоди, ты всё скособочила в спешке, сейчас исправлю.

Он аккуратно расстегнул молнию, которую я криво застегнула, потом снова застегнул — ровно, до самого горла, поправил воротник, одёрнул края пуховика, чтобы сидел ровно, застегнул кнопки сверху для надёжности.

— Тепло? — спросил он, внимательно глядя мне в глаза.

Я кивнула.

— Хорошо, — Кир взял меня за руку и повёл к выходу. — Тогда пошли, маленькая, время идёт.

Мы вышли в холодный зимний вечер — снег уже не падал, но на земле лежал толстым белым ковром. Фонари отбрасывали жёлтые круги света, дышать было трудно, воздух обжигал лёгкие, морозил горло.

Кир открыл мне дверь джипа, помог сесть, придерживая за локоть. А когда я устроилась, наклонился и застегнул мне ремень безопасности — сам, не дожидаясь, пока я это сделаю, проверяя, чтобы не давил и не жал.

— Кир, я же не маленький ребёнок, — слабо попыталась я возмутиться.

— Знаю это прекрасно, — он выпрямился, провёл напоследок ладонью по моей щеке. — Но мне спокойнее, когда я знаю, что ты в безопасности, пристёгнута и защищена, понимаешь?

Он закрыл дверь, обошёл джип и сел за руль. Дэн и Михалыч устроились в машине Дэна. Кир завёл двигатель, фары прорезали пространство, и мы тронулись.

Я смотрела в окно на проносящиеся мимо здания, редких прохожих, фонари, ёлки в окнах домов — наступающий праздник, который обходил меня стороной всю осознанную жизнь. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки.

Марика. Сейчас я увижу Марику. И их.

Тёплая, большая ладонь накрыла мою, разжала кулак бережно, переплела наши пальцы.

Я повернула голову. Кир смотрел на дорогу, лицо сосредоточенное, челюсть напряжена, но рука держала мою крепко, не давая уйти обратно в панику.

Я сжала его пальцы в ответ, и он вдруг потянул и поднёс мою ладонь к губам, поцеловал костяшки пальцев — долго и так нежно, потом перевернул руку и поцеловал ладонь, запястье, каждый палец по отдельности. Прижал мою руку к своей груди, к сердцу, которое билось спокойно, и всё это время не отрывал взгляда от дороги.

— Всё будет хорошо, — повторил он в сотый раз за вечер. — Маленькая, мы заберём её, и больше никто не сможет причинить ей вред, я прослежу за этим лично. Даже если придётся перевернуть весь мир вверх дном — никто не тронет моих девочек.

Сердце нашлось в бешеном ритме от этих слов. Он… он…

И я снова поверила.

Мы подъехали к знакомому серому зданию минут через пятнадцать — двухэтажка, облезлая и убитая, с выбитыми окнами на первом этаже и покосившимся забором. Мой ад, место, откуда я сбежала и куда мечтала не возвращаться никогда.

Но… Снова здесь.

Кир припарковался, заглушил двигатель и обернулся ко мне.

— Слушай меня очень внимательно сейчас, и не перебивай, пока не дослушаешь, ладно? — сказал он предельно серьёзно. — Ты идёшь рядом со мной, чуть позади, держишь меня за руку, не лезешь вперёд, не провоцируешь их, не кричишь, что бы они ни сказали, как бы ни пытались тебя задеть. Ты молчишь, сжимаешь мою руку, если чувствуешь, что тебе плохо, страшно, сложно, и я уведу тебя, понятно?

Я нахмурилась.

— Но это же моя сестра, я должна…

— Именно поэтому, — перебил он жёстко. — Именно потому, что это твоя сестра, ты не можешь позволить себе эмоциональный срыв, потому что любое твоё неверное слово, любой твой крик они смогут использовать против тебя в суде. Скажут, что ты агрессивна, неуравновешенна, опасна для ребёнка, и тогда опеку не видать как своих ушей, ясно?

Я стиснула зубы, но кивнула.

— Ясно.

— Умница моя, — он наклонился, поцеловал меня долгим поцелуем в лоб. — Пошли.

Мы вышли из машины в сгущающиеся сумерки, было холодно, ветер пронизывал насквозь, и я поёжилась, сунув свободную руку в карман, нащупывая браслет Марики.

Через пару минут подъехала служебная машина с надписью «Полиция», из неё вышли двое: лейтенант Саликов, которого я помнила, и участковый Петров — мужчина лет сорока с усталым лицом. Тот самый, который уводил меня от Марики.

Саликов кивнул Киру, потом мне.

— Добрый вечер, лейтенант Георгий Саликов, веду дело Павловых, это участковый по данному району Владимир Петрович Петров. Все мы тут определенным образом знакомы.

Петров протянул руку Киру, они пожали друг другу руки молча, потом Дэну.

— Идёмте, темнеет, времени мало, — сказал Саликов, направляясь к подъезду.

Мы пошли следом — Кир впереди, держа мою руку, я рядом, чуть позади, остальные следом. Поднимались по ступенькам, я считала их машинально: раз, два, три, четыре…

Сколько раз бежала по этим ступенькам в детстве в ночь, прочь от их пьяных гулянок? Сколько раз сидела здесь и плакала, когда отец в очередной раз избил меня?

Дверь облезлая, с деревяшкой, прикрывающей дыру.

Саликов посмотрел на меня.

— Хотите постучать первой? Иногда родственники открывают спокойнее знакомым.

Я кивнула, шагнула вперёд и подняла руку.

И замерла.

Страшно. Страшно, что будет дальше.

Сильная рука легла на мою поясницу — Кир, не дающий отступить.

Я вдохнула глубоко и постучала.

Тишина. Шорох. Шаги. Голос:

— Чего припёрлась⁈

Я дёрнулась, но выдавила сквозь зубы:

— Я принесла деньги, давай договоримся.

Скрежет замка. Дверь распахнулась.

Отец. В грязной майке, спортивках, красное лицо, расширенные зрачки.

— Сколько? Раньше не додумалась, сука? Ты, тварина, вообще о нас не думаешь?

Тут его взгляд скользнул вбок и увидел остальных, глаза его стали огромными.

Он попытался захлопнуть дверь.

Кир

Я среагировал мгновенно, выбросив руку вперёд и не давая двери закрыться, створка ударилась о мою ладонь, отскочила, и я переступил порог, входя внутрь без приглашения. В меня за эти минуты въелось осознание, что это дом, где моя Ася провела детство, и сейчас там находилась маленькая девочка.

Никакие правила приличия не имели значения.

Отец Аси попятился в глубь тёмной, вонючей прихожей, спотыкаясь. Я наступал и наблюдал, как задёргалось его лицо, как забегали глаза — типичная реакция наркомана в ломке.

И… этому отдали пятилетнюю девочку? Этому конченому ублюдку⁈

Ярость поднималась волной — медленно, вязко, заполняя грудь, сжимая лёгкие, требуя выхода, но я держал её на коротком поводке, контролировал, не давал вырваться, потому что рядом Ася, и я не хочу пугать её своей яростью, не хочу, чтобы она видела меня таким.

Спокойно. Держись. Контролируй.

Но в голове застучало одно: эта мразь била мою женщину. Он бил её всю жизнь. Это он оставил синяк на её щеке полторы недели назад. « Ударилась… упала…» — солгала Ася тогда. И скептическое от Алисы: « ага, как тогда?»

Сколько раз? Сколько раз этот ублюдок поднимал на неё руку⁈

Я сделал ещё шаг вперёд, и что-то во мне щёлкнуло, сорвалось с цепи.

Контроль треснул. Это Асе нельзя ему подставляться, а мне… мне можно всё.

Рука взлетела сама, схватила за грудки этой грязной майки, и толкнула спиной к стене — так что голова его ударилась о штукатурку с глухим стуком.

— Вот теперь поговорим, — прошипел я ему прямо в лицо. — Вот теперь, мразь, ты ответишь за всё, что сделал с ними, за каждый удар, за каждую слезу, за каждый синяк, который оставил на её лице, понял меня?