Глава 32 · Кто из нас монстр?

Кир

Ткань майки в моих руках была пропитанной запахом перегара, никотина и чего-то застарелого, въевшегося так глубоко, что никакая стирка не помогла бы. Каждая клетка моего тела требовала одного — сжать сильнее, ударить, заставить эту мразь заплатить за каждый синяк, который когда-либо «украшал» лицо Аси. За каждый раз, когда она вздрагивала от моего резкого движения, за каждую минуту, что провела в страхе в этом гребаном аду, который они называли домом.

Лицо передо мной было красным, с расширенными зрачками и дрожащими веками — классическая картина наркомана на ломке. Человека, который давно перестал быть человеком и превратился в нечто жалкое, отвратительное, недостойное ни капли сочувствия, ни грамма жалости.

Это он. Это тот самый ублюдок, который превратил детство Аси в бесконечный кошмар.

Злость пульсировала в висках тяжёлыми, мерными ударами, разливалась по венам расплавленным металлом, требовала выхода, жаждала крови. Я чувствовал, как пальцы сжимаются крепче на этой грязной ткани, как мышцы напрягаются в предвкушении удара, который сотрёт эту наглую усмешку с его мерзкого лица.

— А ты, блядь, кто вообще такой⁈ — захрипел он, бесполезно дёргаясь в моей хватке, пытаясь вырваться, но сил явно не хватало. Руки его тряслись мелкой дрожью, тело извивалось, как у пойманной крысы. — Её ебарь, что ли⁈ Приперся тут, в чужой дом, права качать, разборки устраивать⁈ Да я тебя щас ментам сдам за….за угрозы, за нападение, понял, мудак конченый⁈

Ебарь.

Слово повисло в воздухе грязным, мерзким пятном, и что-то внутри меня окончательно сорвалось с цепей. Последние нити контроля, которые я так старательно удерживал, лопнули с почти физически ощутимым треском, и я притянул его к себе так резко, что он захрипел, задыхаясь, хватая ртом воздух. Прошипел прямо в его искажённое страхом лицо, не узнавая собственного голоса, настолько он был низким, гортанным, полным убийственной ярости, которую я не испытывал уже много лет:

— Повтори ещё хотя бы раз, мразь, повтори это грязное слово про неё, про мою женщину, и я клянусь тебе всем, что у меня есть, тебе не хватит всех адвокатов страны, чтобы защитить твою никчёмную шкуру от того, что я с тобой сделаю, ясно тебе, ублюдок?

Она не та, кого я буду трахать по настроению. Она моя Ася. Моё всё. Мой воздух, моя причина просыпаться по утрам, моё единственное, что имеет хоть какой-то смысл в этом блядском мире.

И никто, НИКТО, не смеет говорить о ней в таком тоне, особенно этот выродок, который должен был её защищать, любить, беречь, а вместо этого ломал, унижал, превращал в запуганное существо.

Рука сама потянулась назад, сжимаясь в кулак, готовая обрушиться на это ненавистное лицо с такой силой, чтобы стереть с него усмешку, заставить захлебнуться кровью и болью. Почувствовать хотя бы десятую часть того, что чувствовала моя девочка все эти годы.

И мне было плевать на последствия, на присутствие полиции — в этот момент существовала только неодолимая потребность уничтожить источник её боли.

Ударь. Просто ударь его. Разбей это мерзкое лицо. Сломай челюсть, выбей зубы, пусть месяцами ходит с дырами во рту и вспоминает, что нельзя трогать то, что принадлежит Барсу. Что нельзя трогать женщину.

— Кир.

Тихий, но пробивающий через гул крови в ушах голос Дэна прорезался сквозь красную пелену ярости. Его рука легла на моё плечо надёжно удерживая, не давая довести замах до конца.

— Кир, остановись немедленно. Дыши, приходи в себя. Ты сейчас напугаешь Асю до смерти и создашь ей такие серьёзные проблемы, которые потом не сможешь решить никакими деньгами, никакими связями и никаким влиянием. Опомнись, брат.

Ася.

Это имя подействовало как ведро ледяной воды, вылитое на голову. Вернуло остатки разума, которые ещё не утонули в море злости, заставило вспомнить, где я нахожусь, зачем здесь, что стоит на кону.

И что я могу потерять одним необдуманным движением.

Она. Она стоит здесь. Смотрит на всё это.

Видит меня таким — готовым к насилию, неконтролируемым. Что она подумает? Что я такой же опасный, как он? Что я монстр, который прикрывается красивыми словами, но внутри точно такое же животное?

Страх пронзил насквозь острее любого ножа, разрезая грудь от горла до живота — ужас перед тем, что я могу сейчас увидеть в её глазах: отвращение, разочарование, осуждение, всё то, чего боялся больше собственной смерти. Потому что если Ася отвернётся от меня прямо сейчас, если испугается меня настолько, что больше не захочет быть рядом, то я не переживу этого. Просто не смогу продолжать дышать, зная, что потерял её из-за собственной неспособности держать под контролем своих демонов.

Я резко разжал пальцы, отпуская этого ублюдка, словно его кожа вдруг стала раскалённым железом. Он осел на грязный пол, жадно хватая ртом воздух, потирая покрасневшее горло и матерясь сквозь кашель. Но я уже не слышал его, не видел, потому что медленно, преодолевая почти физическое сопротивление, заставлял себя обернуться к Асе и принять то, что неизбежно увижу в её взгляде.

Пожалуйста. Пожалуйста, только не бойся меня. Всё что угодно, только не это. Я не переживу, если ты посмотришь на меня так, как…

Три года назад. Тёмная улица за ночным клубом. Настя визжит где-то позади, но голос её приглушённый, далёкий, потому что весь мир сузился до одного. До грузного мужика подо мной, распластанного на грязном асфальте, с окровавленным разбитым лицом, который хрипит что-то невнятное сквозь выбитые зубы.

Мои костяшки тоже в крови — его и моей вперемешку — горят огнём разбитой кожи. Дышу тяжело, прерывисто, бешенство ещё не схлынуло до конца, руки чешутся продолжить, добить, стереть в порошок.

— Кир! Кир, хватит! Прекрати немедленно! — Настя кидается ко мне, хватает за руку, пытается оттащить, но я стряхиваю её легко, даже не глядя. Весь сосредоточен на этом уроде, который посмел коснуться её без разрешения.

— Отойди, Настя, — бросаю холодно через плечо.

— Кир, пожалуйста, ты его убьёшь! — голос срывается на крик.

Я поднимаюсь, отходя от распростёртого тела, и только тогда поворачиваюсь к ней, готовый успокоить, обнять, сказать, что всё нормально, что я защитил её, что теперь никто не посмеет…

И вижу её лицо.

Бледное. Искажённое не благодарностью, не облегчением — а ужасом. Неподдельным ужасом… передо мной.

— Ты… ты монстр, Барсов, — шепчет она, пятясь от меня, как от чумного. — Настоящий чёртов монстр!

И разворачивается, убегает, оставляя меня стоять одного посреди улицы с окровавленными руками.

Я начал поворачиваться к Асе. Каждый градус поворота давался с невероятным усилием, будто проворачивал ржавый, заклинивший механизм. И не успел закончить движение полностью, не успел увидеть её лицо, как в мои объятия влетел рыжий вихрь с такой силой, что на мгновение у меня выбило воздух из лёгких.

Ася.

Она обвила меня руками. Крепко, прижалась всем телом, словно пыталась слиться со мной в одно целое. Я застыл, не в силах пошевелиться, не в силах поверить в реальность происходящего, потому что ожидал увидеть страх, а получил… это.

Ася не испугалась. Не отшатнулась. Не посмотрела на меня с ужасом.

Она… она обнимает меня.

Медленно, словно боясь, что одно неосторожное движение разрушит эту хрупкую реальность, я опустил руки и обнял её в ответ — сначала осторожно. Потом всё крепче и крепче, прижимая к себе, пряча лицо в её волосах, вдыхая знакомый запах, который действовал успокаивающе.

— Спасибо, — прошептала она прямо в шею тихо, чтобы никто, кроме меня, не мог услышать. — Спасибо тебе.

Моя девочка. Моя сильная, невероятная, удивительная девочка, которая не испугалась монстра во мне, а приняла целиком. Господи, как же я люблю тебя, как сильно, как безнадёжно люблю.

Я поцеловал её в макушку, вкладывая в прикосновение губ всё то, что не мог произнести вслух при свидетелях, все слова, которые застряли комом в горле, всю благодарность за то, что она не отвернулась, не осудила, не убежала.

— Так, господа, может быть, всё-таки вспомним о цели нашего визита и прекратим этот… спектакль? — голос лейтенанта Саликова вернул всех присутствующих к реальности, разрушая хрупкий кокон нашего маленького мира. — Павлов, поднимайтесь с пола, в конце концов, и объясните членораздельно, где находится ваша младшая дочь Марика Павлова, которую вы сегодня в три часа дня забрали из приюта номер семь без официального разрешения администрации и вопреки установленному порядку содержания несовершеннолетних.

Я неохотно разжал объятия, но руку Аси не отпустил ни на секунду, переплетая наши пальцы.

Отец поднялся с пола тяжело, неуклюже, держась за стену и всё ещё потирая покрасневшее горло, бросая на меня взгляды, в которых смешивались страх и какое-то животное желание отомстить. Но я смотрел на него спокойно, давая понять без слов, что готов в любой момент продолжить то, что начал, если он снова откроет свою поганую пасть не в то время и не с теми словами.

— Она… она у подруги своей, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону. — Сама ушла, я её домой привёл нормально, по-человечески, хотел накормить, поговорить, а она… неблагодарная мелочь взяла и сбежала к подружке на ночь, как всегда.

— Не смей врать! — взорвалась Ася мгновенно, вырываясь вперёд, но я удержал её железной хваткой, притягивая обратно и обнимая за талию. — У Марики нет никаких подруг, ни одной, слышишь⁈ Она вообще ни с кем не общается, потому что вы, твари, никогда не пускали её гулять, не водили в садик, держали взаперти в этой клоаке. Так что не смей мне тут лгать прямо в лицо, мразь!

Голос её дрожал от смеси ненависти и отчаяния, тело напряглось до предела, каждая мышца готова была к прыжку на отца. Но я держал крепко, не давая совершить глупость, которая потом неизбежно обернётся против неё в судебном процессе. Это мне можно, а тебе никак нельзя.

Спокойно, маленькая. Не дай этому уроду втянуть тебя в его игру.

Дэн бесшумно переместился ближе, встав с другой стороны, скрестив руки на широкой груди. И одного его вида — почти два метра роста, лицо непроницаемое, глаза холодные — хватило, чтобы отец Аси инстинктивно сжался. Отступил ещё дальше к стене, явно осознавая, что оказался в комнате с двумя мужчинами, каждый из которых мог бы без особых усилий превратить его в месиво за его старшую дочь.

— Павлов, я адвокат Ассоль. И я задам вопрос повторно, и крайне рекомендую отвечать максимально честно и полно, потому что в противном случае вам грозит уголовная ответственность по статье о сокрытии информации о местонахождении несовершеннолетнего ребёнка, который находится под надзором государственных органов опеки, а это, между прочим, до трёх лет лишения свободы, — Михалыч достал из своей кожаной папки какие-то документы, начал их методично перелистывать. — Где конкретно, по какому адресу находится Марика Павлова в настоящий момент?

Адвокат говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась уверенность профессионала, который провёл сотни подобных дел и точно знает, как вытащить правду даже из самого упёртого лжеца.

— Да я же говорю, у подруги! — огрызнулся отец.

— Имя, фамилия, адрес этой подруги, — отрезал Михалыч, доставая ручку. — Немедленно. И телефон родителей для связи, чтобы мы могли проверить ваши слова прямо сейчас.

Отец замолчал, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Где моя сестра⁈ — прошипела Ася сквозь стиснутые зубы. Она задрожала в моих руках от злости. — Отвечай сейчас же, иначе я…

— Ася, — остановил я её тихо, наклоняясь к её уху, чувствуя, как бешено колотится пульс на её шее под моими губами. — Дай профессионалам работать. Не нужно угроз, это только усугубит ситуацию с твоей опекой, доверься мне, хорошо, маленькая?

Она замолчала, сжав губы в тонкую линию, но кивнула почти незаметно, прижимаясь ко мне спиной и ища опору, которую я с готовностью ей дарил.

Из глубины квартиры послышались шаги. Медленные, шаркающие, словно человек с трудом передвигал ноги. В дверном проёме, ведущем из кухни, появилась женщина.

Мать Аси?

Она выглядела лет на шестьдесят, хотя вряд ли ей было больше сорока пяти: худая до истощения, с впавшими щеками, покрытыми нездоровым румянцем, тусклыми свалявшимися волосами неопределённого грязно-серого цвета, в застиранном когда-то явно голубом, а теперь грязно-сером халате, который висел на ней мешком, в стоптанных домашних тапках.

Она покачивалась, держась трясущейся рукой за дверной косяк. Взгляд её был мутным, отсутствующим, смотрящим куда-то сквозь всех присутствующих в какую-то свою, недоступную никому реальность.

Господи. Вот она. Женщина, которая родила Асю. Которая должна была защищать её, любить, оберегать. А вместо этого…

— Мам… — выдохнула Ася, и в этом одном слове было столько боли, столько надежды, смешанной с отчаянием, что у меня самого сжалось сердце. — Мамочка, пожалуйста, скажи, где Марика? Где моя сестра?

Женщина заторможенно перевела мутный взгляд на Асю. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, на осознание, но тут же погасло, утонуло обратно в тумане.

— Она… она… — женщина облизнула сухие, потрескавшиеся губы языком. — У подружки. Слава говорил… что у подружки…

Ася резко рванулась из моих объятий,и я не удержал её. Она бросилась к матери, схватила её за худые плечи сквозь ткань халата и встряхнула. Не грубо, но достаточно сильно, отчаянно пытаясь пробиться сквозь этот туман, вернуть женщину в реальность.

— Мама, ну пожалуйста, очнись, посмотри на меня! — почти закричала Ася. Её голос сорвался на верхней ноте, задрожал от непролитых слёз. — Это я, Ася, твоя дочь, неужели ты не узнаёшь меня⁈ Скажи мне правду, где моя сестра, я должна знать, что с ней всё в порядке, что она жива, что здорова. Ну, пожалуйста, мамочка!

Я подошёл следом, положив руки Асе на талию, медленно поглаживая.

Мать отвела взгляд в сторону, всхлипнула беззвучно.

— Она… у подружки, — повторила она монотонно, как плохо заученную фразу, которую ей вдолбили в голову. — Слава говорил… сказал, что у подружки… я не знаю… не помню…

И покачнулась снова, едва не теряя равновесие, разворачиваясь и уходя обратно в кухню той же шаркающей походкой, бормоча что-то совершенно невнятное под нос, оставляя за собой тяжёлый, удушающий запах немытого тела и алкоголя.

Господи Иисусе. Эта женщина родила двоих детей. И ничего, ничего не сделала, чтобы защитить их от этого монстра. Просто закрыла глаза, заглушила совесть алкоголем и позволила ему ломать жизни собственных дочерей.

Ася стояла, растерянно глядя вслед исчезающей фигуре матери. Её лицо было бледным как мел, губы дрожали неконтролируемо, кулаки сжались.

— Ася, — позвал тихо, разворачивая её к себе. — Маленькая, посмотри на меня.

Она подняла пустой и потерянный взгляд, полный такой боли предательства, что хотелось взвалить на себя весь мир, лишь бы облегчить ей хоть капелю этого страдания.

— Идём, — твердо сказал я, мгновенно принимая решение. — Идём отсюда, тебе нужно подышать свежим воздухом, успокоиться. А здесь пусть полиция и адвокат работают, им не нужны лишние эмоции.

Я посмотрел на Михалыча, и тот понимающе и одобрительно кивнул.

— Иди, Кирилл, выведи девушку на улицу, нечего ей больше смотреть на это… — он обвёл взглядом убитую квартиру с нескрываемым отвращением, — … действо. Мы с лейтенантом и участковым проведём необходимые процедуры, опросим обоих родителей отдельно, задокументируем всё как положено, а потом уже будем решать дальнейшие шаги. Так что идите, не нужно волновать свою женщину больше, чем она уже волнуется, ей это только навредит.

Свою женщину.

Эти слова согрели изнутри, несмотря на всю тяжесть ситуации. Я благодарно кивнул Михалычу, обнимая Асю за плечи и разворачивая к выходу.

— Дэн, — бросил я другу через плечо.

— Всё под контролем, брат, — отозвался тот спокойно, не сводя взгляда с отца Аси. — Иди, я прослежу, чтобы всё шло как надо, и чтобы этот… чтобы он не вздумал куда-то деться или что-то скрыть.

Кивнул. Мы вышли из квартиры, прикрыл за нами дверь, отсекая вонь и всю эту мерзость. Спустились по скрипучей лестнице, вышли на улицу.

Холодный вечерний воздух резко ударил по лёгким, но это был чистый, свежий воздух, без примеси затхлости и гнили. Я жадно вдохнул полной грудью, чувствуя, как медленно отпускает напряжение.

Ася стояла рядом, обхватив себя руками, трясясь мелкой дрожью — то ли от холода, то ли от эмоционального потрясения, скорее всего, от того и другого вместе. При этом смотрела в никуда невидящим взглядом.

Я развернул её к себе, взял лицо в ладони, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Дыши, — велел мягко, но настойчиво. — Глубоко, медленно, вместе со мной, давай, маленькая, вдох-выдох, ещё раз, хорошо, умница, ещё.

Она послушно дышала, следуя моему ритму, и постепенно дрожь стала меньше, цвет вернулся к щекам, взгляд сфокусировался.

— Кир, — прошептала она хрипло. — Если с ней что-то случится… я не знаю, что сделаю, но…

— Тише-тише-тише, не думай о худшем прямо сейчас, — перебил я, прижимая её лоб к своему. — Мы не знаем ничего наверняка, не делай выводов раньше времени. Сейчас Михалыч и полиция вытрясут из него всю правду, найдут Марику, и всё будет хорошо, слышишь меня? Всё обязательно будет хорошо.

Секунда молчания. И вдруг Ася поднялась на цыпочки, впечаталась губами в мои — жёстко и отчаянно. Это не был нежный поцелуй, а он был голодным, язык скользнул в мой рот без предупреждения, исследуя, забирая, и я на секунду оторопел. Замер, ошарашенный такой прямотой, а потом поддался инстинкту, ответил, притягивая её ближе к себе, впиваясь в губы с той же потребностью.

Господи, как же я хочу её.

Её руки скользнули под мою куртку, под свитер, ледяные ладони легли на голую кожу живота, и от этого прикосновения по телу прошла волна жара, заставившая застонать в поцелуй.

— Ася, — выдохнул я, отрываясь от её губ на секунду, тяжело дыша. — Маленькая, что ты…

Но она не дала договорить, снова впилась в мои губы, а руки поползли выше, к груди, царапая ногтями кожу, оставляя красные дорожки, которые жгли огнём.

Я чувствовал, как разум начинает затуманиваться, как контроль постепенно ускользает.

Нет. Стоп. Это не она!