Глава 33 · И вянет вера на снегу

Кир

Я попытался отстраниться, но Ася не отпускала, наоборот, прижалась плотнее. И сразу же одна её рука решительно скользнула вниз к ремню моих джинсов, начала расстёгивать пряжку трясущимися от спешки пальцами.

— Ася, стой, — схватил я её за запястья, останавливая хриплым и срывающимся голосом. — Стой, маленькая, не надо, не сейчас…

— Заткнись, — прошипела она разъяренно, вырываясь из захвата с неожиданной силой, и руки вернулись к ремню, расстегнули его, потянулись к пуговице джинсов. — Просто заткнись, Кир, мне нужно это, понимаешь? Нужно забыть хотя бы на минуту, нужно почувствовать что-то кроме, и ты… ты можешь дать мне это, так дай же!

Женские пальцы расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз, и ладонь скользнула сразу под ткань боксеров, настойчиво обхватывая меня. Я застонал, запрокидывая голову назад, чувствуя, как последние остатки самоконтроля трещат по швам.

Господи. Боже. Это слишком. Слишком хорошо. Слишком…

— Да, Барсов, — прошептала моя Ася торжествующе, явно довольная тем, как я твердею в её руке с каждой секундой. — Видишь? Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя, так какого хрена ты сопротивляешься⁈

Рука её начала двигаться. Клянусь, ад и рай развернулись передо мной в её янтарных глазах! Она двигалась медленно, неуверенно, но в идеальном ритме. Большой палец провёл по головке, размазывая выступившую влагу, и волна удовольствия прокатилась по телу так сильно, что колени едва не подкосились.

Я мог бы стать на колени перед ней, если бы это облегчило мою пытку. Но не знаю, о чем молил бы её.

Остановиться.

Или продолжать…

— Ася… чёрт… постой… — выдавил я сквозь стиснутые зубы, борясь с желанием просто сдаться, позволить ей делать с собой всё, что она хочет. — Это не ты… это страх… ты пытаешься заглушить панику через…

— А ты против, Барс? — перебила она. В голосе её звучал вызов, смешанный с отчаянием, рука продолжала двигаться на моём члене, сводя с ума самим фактом происходящего. — Скажи мне прямо сейчас, что ты против того, чтобы я трогала тебя, что тебе не нравится, как моя рука обхватывает твой член, как я сжимаю его, глажу по нему. И я остановлюсь, обещаю.

Бля-а-ать. Я не против. Никогда не буду против. Но…

Другая её рука скользнула мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, притягивая к новому поцелую. И на этот раз он был много более развратным и открытым, с языком, зубами, и обоюдными стонами. Я поддался на несколько бесконечно долгих секунд, отвечая с той же страстью, той же потребностью, позволяя ей делать со мной всё, что она хочет.

Её рука продолжала ласкать мой член все более уверенно, быстрее, сжимаясь сильнее. Я чувствовал, как приближается точка невозврата, как тело требует продолжения, желательно с Асей раком прямо у этой стены. И если не остановить это сейчас, то…

Нет. Хватит. Не так. Не сейчас.

Я резко схватил её за плечи обеими руками и оттолкнул от себя, разрывая поцелуй и физический контакт одновременно. Чувство потери граничило со смертью.

— Я сказал стоп, — выдохнул я тяжело, застёгивая джинсы, пока цепкие пальчики не вцепились в меня с новой силой. — Маленькая, послушай меня внимательно, хорошо? Знаешь, на лекциях по психологии профессор рассказывал про тревожный психотип личности, у которого в моменты сильнейшего стресса включается защитный механизм психики, — я сделал шаг назад, проведя ладонью по волосам, нёс всю эту заумную фигню, лишь бы избавить самого себя от картинок в голове, где Ася опускается на колени и берет мой член в рот, обхватывая своими пухлыми губками. Блять, не думать, я сказал! — Эээ… это попытка заглушить эти чувства через физическую близость, через секс, потому что оргазм временно отключает префронтальную кору, ответственную за переживания, и тебе правда не кажется, что ты сейчас…

— Барсов, твою мать, знаю я про этот защитный механизм, — перебила она, её глаза горели лихорадочным блеском. — И плевать мне на твою психологию, Кир, мне нужно это, понимаешь? Ты можешь дать мне это, так почему отказываешь?

Она попыталась шагнуть ко мне снова, потянулась руками, но я перехватил её запястья, удерживая на безопасном расстоянии. Никогда не думал, что буду прятаться от ее прикосновений. Хотя нет… в тот вечер, когда она напилась — именно это я и делал.

— Потому что ты не в себе, — ответил все же твёрдо, глядя прямо в ее глаза. — Потому что через пять минут адреналин схлынет и ты возненавидишь себя за то, что использовала секс как обезболивающее. За то, что заглушала им боль за Марику. Возненавидишь меня за то, что я это позволил, а я не хочу этого, Ася. Не хочу, чтобы между нами было что-то, о чём ты потом пожалеешь.

— Я не пожалею! — почти закричала она, дёргаясь в моей хватке. — Отпусти меня! Отпусти немедленно!

Она рванулась сильно, вырвала одну руку, но я успел перехватить её снова, развернул резко, прижал спиной к своей груди, обхватив обеими руками крепко, не давая двигаться, не давая продолжить то, что она разожгла.

— Тише, — прошептал я ей в ухо. Ее лихорадило. Она дрожала всем телом. — Тише, маленькая, дыши, просто дыши, я здесь, я держу тебя, ты не одна, всё хорошо.

— Отпусти… — голос ее сорвался на всхлип. — Кир, пожалуйста, отпусти меня…

— Нет, — я крепче сжал объятия, качая её из стороны в сторону медленно, успокаивающе. — Не отпущу, пока не успокоишься, пока не перестанешь дрожать вот так, пока дыхание не выровняется.

Она сопротивлялась ещё несколько секунд, но потом обмякла в моих руках. На мою ладонь закапали горячие слёзы.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Так чертовски боюсь, Кир, что если мы не найдём её… если найдем, но с ней что-то случилось… я не переживу этого, понимаешь? Просто не смогу дальше жить!

— Переживёшь, — возразил я, целуя её в макушку. — Потому что ты сильная. Потому что я буду рядом каждую секунду. Мы найдём её, обязательно найдём.

Я держал её долго, пока дрожь не стихла, пока слёзы не иссякли, пока дыхание не выровнялось, и только тогда осторожно развернул к себе, взял лицо в ладони, вытирая мокрые щёки.

— Лучше? — спросил тихо.

Она молча кивнула.

— Хорошо. Тогда пойдём обратно, нужно узнать, что там выяснили полиция и Михалыч, найти твою сестру. Это сейчас единственное, что важно, всё остальное подождёт до лучших времён, договорились?

— Договорились, — прошептала сипло Ася.

Мы вернулись в подъезд, поднялись по ступенькам обратно.

В квартире картина изменилась: отец сидел на продавленном диване в гостиной под присмотром участкового Петрова, который стоял у двери с непроницаемым лицом. Лейтенант Саликов что-то записывал в блокнот, а Михалыч беседовал вполголоса с Дэном у окна. Я подошёл к ним, Ася стала сбоку, стараясь не смотреть на отца.

— Так, Павлов, я задам вопрос в последний раз. Если не получу вразумительного ответа, мы поедем продолжать беседу в отделение, где уже будут применяться другие методы, — говорил лейтенант строго. — Хватит водить нас за нос, где находится ваша дочь Марика?

— Да сколько можно! — взорвался отец, вскакивая с дивана. — Я же сказал, у подруги с ночевкой, маленькая неблагодарная мразь! Не помню я номера, недалеко тут дом! Я свои права знаю, меня ещё не лишили отцовства! Проваливайте отсюда все! Это моя квартира, мой ребёнок, она сама ко мне прибежала из вашего приюта, сама захотела к отцу вернуться, а потом ушла к подружке! Я всё рассказал, что вам ещё от меня нужно⁈

И тут он шагнул к Асе, грубо схватил её за запястье, пальцы впились в кожу с такой силой, что она вздрогнула от боли, и дёрнул к выходу.

— Пошла вон отсюда, сука, и этого ёбаря своего уводи, пока я за незаконное вторжение его не сдал, понял, шалава⁈

Он тронул её.

Он посмел схватить мою женщину.

Он причинил ей боль.

Всё произошло быстрее мыслей — тело среагировало на чистых рефлексах, отточенных годами тренировок. Я оказался рядом за долю секунды, перехватывая его руку у запястья Аси куда более страшной хваткой.

Пальцы сомкнулись на нем до хруста, я вывернул руку наружу резким, выверенным движением, услышав приятный треск суставов, выходящих из места, и протяжный вопль боли.

Вот так, мразь. Почувствуй. Почувствуй, каково это, когда ломают, выворачивают, причиняют боль.

Отточенная до автоматизма подсечка — и он рухнул на пол лицом вниз с глухим стуком, захрипев от удара выбитым воздухом. Я опустился следом, прижимая его коленом между лопаток к грязному полу, удерживая вывернутую руку в таком захвате, что любая попытка пошевелиться причиняла дополнительную боль.

— Твою мать! Аааа! Больно, сука, отпусти! Больно же! — заорал он благим матом, бесполезно извиваясь, пытаясь вырваться, но это только усиливало давление. Я не ослаблял хватку ни на миллиметр, наслаждаясь его болью так, как не должен был бы наслаждаться нормальный человек.

Но я не нормальный. Не когда дело касается её. Не когда кто-то смеет трогать дорогих мне людей.

Я встал, отбрасывая его руку, но тяжёлый ботинок опустил ему на спину — не придавливая до травм позвоночника, но достаточно сильно, чтобы он не мог подняться без моего разрешения, чтобы прочувствовал своё жалкое положение.

— Говори, мразь, — велел я ледяным тоном, пропитывая каждое слово угрозой. — Говори правду немедленно. Или клянусь всем святым, ты пожалеешь о каждом вдохе, который сделал после того момента, как решил поднять руку на мою женщину, понял меня, ублюдок?

Участковый Петров стоял у противоположной стены, отвернувшись и вдруг очень заинтересовавшись облупленными обоями с невнятным цветочным рисунком, с выражением лица человека, который ничего не видит, не слышит. И вообще думает о чём-то своём, мудро решив не вмешиваться в ситуацию, которую технически можно было квалифицировать как нападение и превышение самообороны, но которую все присутствующие понимали как справедливое возмездие для твари, которая этого заслуживала.

Дэн неспешно подошёл и присел на корточки рядом с прижатым к полу отцом Аси. Лицо его оставалось спокойным, почти дружелюбным, но глаза были холодным серым маревом, как осколки льда в антарктической пустыне.

— Слушай, мужик, ты давай без глупостей, — посоветовал он тоном, которым обычно обсуждают результаты футбольного матча. — Говори быстро, чётко и максимально честно, где находится сестра Аси. А то мой друг, Кир, очень серьёзно относится к своим девочкам, и если он решит, что ты угрожаешь им или скрываешь что-то важное, то порвёт тебя на такие мелкие кусочки, что собирать придётся по всему району. И никто даже пальцем не пошевелит, чтобы остановить его. Более того, с удовольствием лично помогу ему. Так что выбирай — либо говоришь правду сейчас, либо… ну ты понял.

— Не знаю! — завопил тот истерично. В его голосе прорезалась неподдельная паника. — Честное слово, не знаю! Я её действительно домой привёл, хотел по-человечески всё сделать, накормить, поговорить нормально, объяснить, что я отец, что должна жить со мной, а она… она орала как резаная, вырывалась, кричала, что я плохой, что хочет обратно к Асе. Я не выдержал, отвёл её в комнату, закрыл на ключ, чтоб успокоилась малость, подумал, проголодается, поумнеет, а когда вернулся через… ну, может, час, полтора… окно открыто настежь, снег намело, её нет, сбежала, гадина! Я её по двору искал, по подъездам соседним, не нашёл нигде, чес-слово говорю, сбежала она, я не знаю куда!

— Вот это уже гораздо больше похоже на правду, чем вся эта чушь про мифическую подружку, которой не существует, — заметил с облегченным выдохом лейтенант Саликов, продолжая записывать показания в служебный блокнот. — Итак, по вашим словам получается, что девочка сбежала из вашей квартиры через окно приблизительно… — он посмотрел на часы, — … четыре с половиной часа назад, это около четырёх часов дня, верно?

— Да, где-то так, точно не помню, — жалко пробормотал отец в пол. — Я не специально, правда, я же хотел как лучше, просто она меня не поняла, не оценила…

— Вы хотели как лучше, когда закрыли пятилетнего ребёнка в комнате на ключ? — едко уточнил Михалыч, скрещивая на груди руки, отчего натянулась ткань на прелплечьях. В его голосе звучало нескрываемое презрение. — Это ваше представление о родительской заботе?

Я медленно убрал ботинок со спины этого ублюдка, отступая и подходя к Асе, которая стояла неподвижно, не сводя горящего взгляда с распластанного на полу отца.

Маленькая. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я встал перед ней, заслоняя собой этот мерзкий вид, и нашёл её глаза.

Но… не напуганные, нет.

В них полыхал огонь бешенства, который я знал слишком хорошо, потому что видел его в зеркале достаточно часто.

Что-то ей не понравилось.

Лейтенант и Михалыч уже начинали собираться, обсуждая план организации поиска пропавшей девочки. Участковый достал рацию, чтобы передать ориентировку по району, но Ася не реагировала на их слова, продолжая сверлить взглядом поднимающегося с пола и потирающего вывихнутое плечо отца.

— Павлов, вам грозит очень серьёзная ответственность за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, за похищение ребенка из места государственного содержания, за создание опасных условий содержания несовершеннолетнего, за халатность, приведшую к исчезновению ребёнка, — монотонно зачитывал участковый, явно цитируя по памяти какую-то инструкцию. — Вы обязаны оставаться по месту вашего постоянного жительства и сотрудничать с органами следствия и опеки, любые попытки скрыться, покинуть город или препятствовать расследованию будут рассматриваться как…

— Ася? — позвал я тихо, осторожно касаясь ладонью её щеки. — Маленькая, что такое? Что тебя так встревожило?

Она медленно перевела взгляд на мать, которая снова появилась в дверном проёме кухни, держась за косяк рукой и бессмысленно качаясь из стороны в сторону.

— Мама… — голос Аси дрогнул, едва не сорвался. — Мамочка, пожалуйста, ну скажи мне правду. Где Марика на самом деле? Я прошу тебя как твоя дочь, как сестра, скажи, умоляю!

Женщина всхлипнула и покачала головой отрицательно, отвела мутный взгляд в пол и развернулась, уходя обратно на кухню, бормоча что-то бессвязное под нос.

Ася смотрела ей вслед несколько бесконечно долгих секунд, потом очень медленно перевела взгляд обратно на отца. Я отчётливо почувствовал, как напряглось её тело под моей рукой, как изменился ритм дыхания — стал более частым, прерывистым.

Дэн шагнул ближе к нам, ощущая, что что-то не так. Встал рядом, и я видел краем глаза, как он тоже напрягся, готовый среагировать моментально на любое развитие событий.

Что происходит? Что она поняла такого, чего не видим мы?

Ася сделала медленный шаг в сторону отца, потом ещё один, и начала методично осматривать квартиру взглядом, стены, пол, мебель, явно ища что-то очень конкретное для неё.

Что-то важное.

— Где она? — спросила она так, что я почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Я ещё не видел ее такой. — Она ведь не сбежала, правда же? Не сбежала, потому что пятилетний ребёнок в зимний мороз, не просидит на морозе так долго. Она сама вернулась бы сюда, ко мне или тёте Вере от холода, как делала это всегда. Или хотя бы кто-то из прохожих заметил бы плачущую девочку и сообщил в полицию, но ничего этого не произошло. Так что перестань лгать!

Все в комнате замерли. Михалыч стремительно развернулся обратом лицом к Асе, хмурясь, окидывая ее цепким взглядом.

— Ася, вы хотите сказать, что…

Но Ася его не слушала вообще.

Не обращала никакого внимания на его слова, продолжая осматривать пространство квартиры напряжённым взглядом. И вдруг этот взгляд остановился, зацепившись за что-то в направлении открытой двери кухни, замер на одной точке.

И она застыла — каждая мышца, каждая клетка её тела превратилась в неподвижную статую.

— Ася, — я мгновенно шагнул к ней, встревоженно положил обе руки на её плечи. — Что такое, маленькая? Скажи мне, что ты увидела?

Я проследил за направлением её неотрывного взгляда, за линией её зрения и…

Господи…

На кухонном столе, хорошо видном через открытую дверь, в полосе тусклого света от замызганного окна, лежала мужская барсетка — потрёпанная, чёрная, старая, из дешёвого облезающего кожзаменителя, с наполовину сломанной молнией, и она была расстёгнута настежь, и оттуда…

Оттуда веером торчали деньги.

Много денег.

Очень много денег.

Пачки купюр крупного номинала, перевязанные банковскими резинками, аккуратно сложенные. Не использованные, а новые, хрустящие, и даже на расстоянии, даже в полумраке убитой квартиры было очевидно, что это не какие-то жалкие тысячи.

Это сотни тысяч рублей, может быть, даже больше миллиона, просто лежащие на столе, как будто это самая обычная вещь для наркомана-алкоголика, живущего в такой нищете.

Откуда? Откуда у этого конченого ублюдка, который еле сводит концы с концами, вдруг появилась такая огромная сумма наличными? Откуда?

Ася стояла как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любую секунду от малейшего дополнительного напряжения. Когда она заговорила, голос её был мёртвым, лишённым всех человеческих эмоций, что, действительно, пугало:

— Что… что ты сделал?

Тишина.

Давящая тишина, в которой слышалось только дыхание присутствующих и тиканье настенных часов где-то в глубине квартиры.

А потом Ася резко развернулась и бросилась на отца с искажённым яростью лицом и криком, который разорвал воздух на части:

— Куда ты дел мою малышку⁈ Что ты с ней сделал, тварь⁈ Говори!!!