Глава 34 · Не сломайся

Кир

Я среагировал на чистом рефлексе, выработанном годами, когда доли секунды решали, жив ты или мёртв — рука выбросилась вперёд, перехватывая Асю поперёк талии в момент, когда она сорвалась с места и бросилась на отца с искажённым яростью лицом. Пальцы впились в мягкую ткань пуховика, удерживая, не давая достигнуть цели и наделать ошибок.

— Пусти! Пусти меня немедленно! — кричала она, извиваясь в моей хватке с такой силой, что пришлось напрячь все мышцы, чтобы удержать. — Он продал её! Он продал её как вещь!

Лейтенант Саликов и участковый отреагировали мгновенно. Переместились к дивану, у которого все ещё лежал отец Аси, блокируя ему путь к выходу, руки легли на кобуры табельного оружия, готовые к любому развитию событий.

Краем глаза я заметил, что Михалыч с потемневшим лицом уже достал телефон и набирает кого-то, отходя к окну.

— Ася, остановись, прекрати, послушай меня! — попытался я достучаться до неё, прижимая к себе крепче, но она не слышала, не реагировала на слова. Только билась в моих руках, как дикая кошка в капкане, царапаясь, пытаясь укусить, вырваться любой ценой. — Маленькая, это не поможет! Слышишь меня⁈

— Мне плевать! — закричала она истерично, её голос сорвался на визг. — Он продал её! Мою пятилетнюю сестру! Моё солнышко! Как можно⁈ Как можно продать собственного ребёнка⁈ Какой же ты ублюдок! Какая же ты мразь! Я убью тебя собственными руками! Убью!

Она начала пинаться. Ноги её били в воздух беспорядочно, небольшие каблуки сапогов едва не попали мне по голеням, и я принял единственное возможное решение — подхватил её на руки, прижимая к груди так крепко, что она физически не могла двигаться. Развернулся спиной к дивану, заслоняя её собой от вида отца, потому что каждая секунда, проведённая в одном помещении с этим ублюдком, только разжигала её ярость сильнее.

Приходи в себя, маленькая. Пожалуйста. Не дай этой твари сломать тебя, не сейчас, когда нужно собраться и действовать быстро и хладнокровно.

Отец попытался подняться, видимо решив, что момент удачный для побега, пока все, даже участковый и лейтенант, отвлечены на визжащую Асю, но не успел выпрямиться полностью. Дэн, замерший до этого момента в шоке у стены, словно не веря в происходящее, резко сорвался с места и оказался рядом за две секунды.

Тяжёлый ботинок, только не мой в этот раз, а моего друга, вновь опустился на спину пытающегося встать мужика — придавливая обратно вниз. Тот охнул, выпуская воздух из лёгких, и рухнул обратно на пол, застонав.

— Лежать, — бросил Дэн. — Даже не думай шевелиться, мразь.

Отец Аси попытался повернуть голову, что-то прохрипеть, но Дэн сменил позицию — убрал ботинок со спины и с размаху наступил на ладонь травмированной мной раньше руки. Я с удовольствием услышал хруст мелких костей, перекрываемый диким воем боли.

— Аааа! Твою мать! Убери! Больно же! — завизжал отец, дёргая рукой, но Дэн не убирал ногу, наоборот, перенёс вес тела полностью, придавливая сильнее.

— Лежи и отвечай на вопросы, которые тебе будут задавать, — произнёс мой друг всё тем же мёртвым голосом. Я знал этот тон, слышал его, когда мы допрашивали тех, кто знал местонахождение захваченных заложников. — Будешь лгать — я переломаю тебе все пальцы по одному, потом запястья, потом локти. Понял меня, или повторить медицинским языком, какие именно кости раздроблю и в каком порядке⁈

Дэн. Самый спокойный, уравновешенный человек, которого я знаю. Врач, давший клятву Гиппократа не навредить, не использовать свои же знания в зло. А сейчас готов калечить ублюдка без капли сожаления. Потому что речь идёт о ребёнке.

О пятилетней девочке, которую продали как товар.

Кому и зачем⁈

Лейтенант Саликов присел на корточки перед диваном, сложил руки на коленях и посмотрел отцу Аси в глаза.

— Говорите прямо сейчас. Всю правду, без утайки. Или я лично, прослежу за тем, чтобы вы сгнили в самой страшной колонии страны. И там, даже там, поверьте моему опыту, заключённые очень, очень не любят тех, кто торгует детьми. У них там свои порядки, своя иерархия, и таких как вы там встречают особенно… радушно.

Вячеслав Павлов побледнел, на лице его проступил нездоровый серо-зелёный оттенок, губы задрожали, выступил пот на лбу. Я видел, как в глазах мелькнул неподдельный страх — не за проданную дочь, нет, увы. За собственную шкуру, за то, что его ждёт.

Трус. Конченый трус, который боится только за себя.

— Я… я не… — начал было он, но Дэн надавил ногой сильнее, и вопль перекрыл слова.

— Не ври, — прорычал мой друг. — Деньги на столе, ребёнка нет. Всё предельно ясно. Говори быстро, пока я не дал Кириллу порвать тебя на куски. А поверь мне, мразь, он очень хочет этого, и только любимая в его руках сейчас его сдерживает, но это может измениться в любую секунду.

Это была правда. Только Ася, бьющаяся в моих объятиях, не даёт мне бросить её, подойти к этому ублюдку и заставить испытать хоть десятую долю той боли, которую он причинял двум девочкам всю их жизнь.

Я крепче сжал Асю, прижимая её голову к своей груди, хоть это и было бесполезно, потому что она всё равно слышала каждое слово.

— Ладно! Ладно, блять! — захрипел отец, в его голосе прорезались истерические нотки. — Я скажу! Только уберите от меня этого психа! Пожалуйста! Всё скажу!

Дэн коротко и без веселья усмехнулся и убрал ногу, отступая на шаг назад, но оставаясь рядом, готовый в любой момент вернуть всё на круги своя.

Павлов медленно, постанывая от боли, поднялся в сидячее положение, держась за вывернутую и поврежденную руку, которая висела под неестественным углом, пальцы опухли, посинели. Как минимум два сломаны, может три.

Мало. Слишком мало за то, что он сделал.

Отец Аси не смотрел ни на кого — взгляд был устремлён вниз, в грязный ковёр с выжженными сигаретами дырами, в затёртый и замызганный пол. Плечи его сгорбились, и на секунду мне почти показалось, что он раскаивается, но потом он заговорил, и… иллюзия рассеялась.

— Пришли позавчера вечером, — начал он, облизывая рассеченную при падении губу. — Мужик и женщина, оба при костюмах, при галстуках. Солидные такие. Сказали, что могут пристроить девчонку в хорошую, богатую семью, где ей будет лучше, чем здесь. А мне заплатят… хорошие деньги. Компенсацию, типа.

— Компенсацию, — повторил прислушивающийся Михалыч, отрываясь от телефона, в его голосе прозвучало презрение. — За ребёнка, за живого человека. Компенсацию!

— Ну да, — отец пожал плечами. В этом жесте не было ни капли стыда, ни намёка на осознание чудовищности содеянного. — Чё мне было терять-то? Меня и так уже грозили лишить родительских прав. Да она бы всё равно в итоге в детдоме оказалась, так хоть я получил бы что-то. За все годы, что кормил её, одевал! Имею право, между прочим!

Имеет право. Он считает, что имеет право продать ребёнка. Господи. Как такие существуют?

— Какие именно люди? — жёстко спросил лейтенант, вытаскивая блокнот и ручку. — Имена, фамилии, приметы, номер телефона, по которому с вами связывались, всё, что помните.

— Не знаю я никаких имён! — огрызнулся отец, боюкая больную руку. — Мужик какой-то обычный, лет сорока, в очках, костюм серый. Женщина говорила в основном, ей лет тридцать пять примерно, волосы тёмные, до плеч, тоже в костюме, строгая такая. Сказали, что работают с приёмными семьями по всей стране, что найдут девчонке хороший дом, где будут любить и заботиться. Что это лучший вариант для всех. Я только потому вобщет и согласился! Сегодня я ей будущее подарил! Билет в жизнь!

Ложь.

Каждое слово было пропитано ложью, и я это знал наверняка, потому что сталкивался с подобными схемами в своей жизни. Не напрямую, не в своем агентстве, но у знакомых по прошлой службе. Сколько раз они сталкивались с такими похищениями. И всегда, почти всегда оказывалось, что детей передали им… родственники.

Приёмные семьи не платят биологическим родителям. Никогда. Это незаконно. Они не приходят сами к домам, не предлагают деньги наличными.

Это были перекупщики.

Торговцы, специализирующиеся на детях из неблагополучных семей, которых легко уговорить или запугать. Схема была отработана до мелочей: находишь родителей-алкоголиков или наркоманов, которым итак грозят лишением прав. Предлагаешь деньги за «добровольный отказ» от ребёнка, оформляешь липовые документы о якобы законном усыновлении, и ребёнок исчезает, а родители и разбираться не станут — настоящая это бумажка или нет.

Дальше варианты: либо перепродажа бездетным парам, готовым платить огромные деньги за обход официальной процедуры усыновления, чтобы нигде не всплыло про него, либо — и это худший вариант, но более частый — вывоз за границу, где спрос ещё больше.

Наша страна запретила международное усыновление и удочерение почти со всеми государствами после нескольких громких случаев жестокого обращения с детьми. Есть лишь несколько стран, где есть взаимно подписанные договоры. Но спрос никуда не делся, а где есть спрос, там найдётся предложение. Нелегальное, криминальное, но очень прибыльное, которое обходит все запреты для тех… у кого есть деньги и нет совести.

Несколько часов. У них форы уже на часы!

Ася застыла в моих объятиях — превратилась в безжизненную куклу, сердце сжалось от страха не меньшего, чем её собственный. Это же маленький ребенок…

— Ты… ты продал её, — прошептала она пустым, мёртвым, лишённым всех красок и эмоций голосом. Как у человека, у которого вынули душу. — Ты продал мою сестрёнку. За деньги, как вещь. Как товар на рынке…

— Ася, — позвал я тихо, опуская её на пол осторожно, поддерживая за талию. Её всю трясло. — Маленькая, посмотри на меня, пожалуйста.

Она не ответила, не среагировала на слова, просто продолжала смотреть на отца невидящим, стеклянным взглядом. Я встряхнул её за плечи — осторожно, пытаясь вернуть в реальность.

— Ася! — повторил я громче, заглядывая в глаза. — Слышишь меня⁈ Успокойся!

Ничего. Никакого отклика.

Потом ноги её подкосились — просто перестали держать, как будто кто-то выдернул невидимые нити, управлявшие телом, — и она начала оседать на пол. Я подхватил её, не дав упасть, опускаясь вместе с ней, сажая к себе на колени и прижимая к груди. Пытался согреть своим теплом, вернуть к реальности хоть как-то.

Она не плакала, уже не кричала, не билась в истерике.

Просто сидела, уставившись в одну точку куда-то сквозь стену, сквозь реальность, в какую-то свою пустоту. Это был её предел, и она его прошла.

Шок. Защитный механизм психики, отключение эмоций, когда боль слишком сильна, чтобы её вынести. Видел такое у потерявших всю семью в один момент. Опасное состояние.

— Михалыч! — позвал я резко, не отрывая взгляда от Аси. — Звони во все инстанции немедленно, поднимай всех, кого можешь! Нужно найти этих людей в кратчайшие сроки! Если её увезли четыре часа назад, у нас ещё есть шанс успеть, пока не пересекли её не спрятали так глубоко, что мы уже не найдём!

— Уже делаю, Кирилл, уже, — откликнулся адвокат, прижимая телефон к уху, и я слышал обрывки разговора: — … да, понимаю серьёзность… торговля несовершеннолетними… нужны все посты ДПС на выездах из города… аэропорты, вокзалы, автостанции… ориентировку девочки пяти лет…

Я переключился на свой телефон, удобнее перехватывая Асю, набирая номер начальника службы безопасности моего агентства.

— Максим, экстренная ситуация, — бросил я, как только услышал ответ. — Собирай всех свободных, кто в городе и не на точках. Поднимай тех, кто на выходном. Адрес — Заводская, дом двадцать три, квартира восемь. Нужно опросить всех соседей, найти камеры наблюдения в радиусе километра, регистраторы на машинах, припаркованных рядом с домом и по пути возможных выездов. Ищем седан, возможно внедорожник, с двумя взрослыми, мужчина и женщина, и ребёнком пяти лет, отъехавший отсюда в промежутке между шестнадцатью и девятнадцатью часами сегодня. Нужны номера, марка, модель, направление движения. На это все час максимум, потом информацию мне. Пришлю место встречи.

— Принято, босс, выезжаем, — ответил Максим. Услышал, как он уже отдаёт команды на фоне.

Лейтенант Саликов достал наручники из кармана куртки, подошёл к отцу Аси и защёлкнул металл на запястьях — грубо и без церемоний, затягивая потуже, не обращая внимание на вой боли из-за поврежденной руки.

— Вячеслав Павлов, — произнёс он официально, чеканя каждое слово. — Вы задержаны по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй сто двадцать семь-один Уголовного кодекса — торговля людьми, а именно несовершеннолетним лицом, находящимся в беспомощном состоянии. Кроме того, вам будут предъявлены обвинения по статье сто двадцать семь-два — использование рабского труда, статье сто пятьдесят шесть — неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего, и статье сто двадцать пять — оставление в опасности. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Имеете право на адвоката. Понятно?

— Да пошли вы все! — огрызнулся отец Аси, и даже сейчас, даже в наручниках, в глазах его не было раскаяния, только злость на то, что он попался. — Я ничего не нарушил! Она моя дочь! Я имею право решать, что с ней делать! Вы все тут незаконно в мою квартиру вломились! Это самоуправство! Я буду жаловаться!

Дэн шагнул вперёд, мышцы на его челюсти напряглись, сжались кулаки, готовые обрушиться на это мерзкое лицо, но лейтенант остановил его жестом.

— Не стоит, — сказал он спокойно. — Он получит своё по закону, и поверьте, это будет страшнее любого избиения. Петров!

Участковый вышел из кухни, ведя под руку мать Аси, которая плакала, всхлипывала, бормотала что-то невнятное про то, что она не хотела, не знала.

— Увозите обоих в отделение, оформляйте протокол задержания, отдельные камеры, допросы раздельно, — распорядился Саликов. — Я подъеду через час, оформим все документы. И срочно передайте ориентировку на ребёнка по всем постам, всем нарядам патрульной службы.

— Есть, товарищ лейтенант, — кивнул Петров, подталкивая отца Аси к выходу.

Павлов шёл, спотыкаясь, но в последний момент обернулся и посмотрел на Асю, сидящую в моих объятиях на полу, и в этом взгляде было столько ненависти, что меня пробрала дрожь злости.

Он её ненавидит. Ненавидит собственную дочь за то, что она вмешалась, за то, что раскрыла его преступление, за то, что теперь ему грозит тюрьма. Не за то, что продал ребёнка — за то, что попался.

Когда дверь захлопнулась за полицейскими и арестованными, в квартире повисла тишина — тяжёлая и давящая, нарушаемая только голосом Михалыча, говорящего по телефону у окна.

В комнате остались только мы — я с Асей на полу, Дэн, стоящий рядом с опущенными плечами и бешенным выражением лица, и адвокат, продолжающий методично делать звонок за звонком.

Я крепче прижал Асю к себе, качая из стороны в сторону, как маленького ребёнка, пытаясь достучаться до неё хоть как-то, вернуть из того мрака, в который она провалилась.

— Маленькая, — позвал я тихо, целуя её в макушку, в висок, в щёку, куда дотягивался. — Ася, пожалуйста, вернись ко мне. Я здесь, я с тобой, не отпущу тебя никогда. Мы найдём Марику, обещаю, найдём и вернём. Весь город перевернём, всю страну, но найдём. Слышишь меня?

Никакой реакции.

Дэн опустился рядом на корточки, положил свою ладонь на плечо Аси, поглаживая успокаивающе, и напряжённо посмотрел на меня.

Он знает. Знает, что такие дела почти не раскрываются. Что детей стараются переправить как можно быстрее, в течение суток максимум, дальше следы теряются навсегда. Что шансов найти Марику с каждым часом становится всё меньше.

— Мы справимся, брат, — сказал он твёрдо. Я понял, что говорит это не столько мне, сколько Асе. — Ты же знаешь, мы всегда справлялись. Найдём девчонку, обязательно найдём.

— Знаю, — кивнул я, хотя внутри закрадывалось сомнение, которое старался задавить. — Должны найти. Иначе…

Иначе я потеряю Асю.

Не физически, но потеряю её душу, которая сломается окончательно и не соберётся обратно, если мы не вернём Марику. Она была смыслом ее существования, смыслом держаться в этой жизни. Ася заменила ей мать.

Она вдруг шевельнулась в моих объятиях — еле заметно, но я почувствовал, как изменилось дыхание, и замер, затаив собственное, боясь спугнуть.

Ася медленно подняла голову с моей груди и посмотрела на меня. В янтарных глазах было столько отчаяния, столько бездонной боли, что захотелось забрать всё это себе, взвалить на свои плечи, лишь бы она не испытывала такого.

— Они продали её, — прошептала она. Губы при этом дрожали так сильно, что слова едва складывались в предложения. — Моя собственная семья продала свою дочь, понимаешь? Свою кровь… Как вещь. Как товар на барахолке. Как ненужную игрушку, от которой хотят избавиться. Как… как можно так? Как⁈

Слёзы наконец полились по её щекам, — я выдохнул с облегчением, потому что слёзы означали, что шок нашёл выход. Что эмоции прорвались наружу, а это лучше, чем застыть в ступоре и сломаться внутри.

— Где она сейчас? — продолжала она, всхлипывая, цепляясь за мою куртку обеими руками. — С кем моя малышка? Боже милостивый, что если я никогда больше не увижу её? Что если она где-то плачет, зовёт меня, а я не могу прийти? Что если они причиняют ей боль? Что мне делать, Кир⁈ Скажи, что мне делать⁈

— Успокоиться! — я прижал её лицо к изгибу своей шеи, не давая снова упасть в панику. — Мы найдём её, обязательно! У меня лучшее охранное агентство в городе, у меня связи во всех нужных структурах, у меня ресурсы, которых хватит, чтобы поднять на уши всю страну!

Дэн гладил её по спине широкой ладонью, и смотрел с болью, она не безразлична ему, моя девочка. Он со мной до конца, как всегда. Мой брат, не по крови, но по духу. Мы пройдём через это вместе.

— Кир, — внезапно прошептала Ася, цепляясь за меня с отчаянием утопающего за соломинку. Подняла лицо и прижалась лбом к моему лбу. — Найди её. Пожалуйста, найди мою малышку. Найди моё солнышко. Я… я умру, если ты не найдёшь её. Просто умру. Не смогу дальше жить!

Что-то сломалось внутри меня — тот последний барьер, который удерживал эмоции под контролем, — и я почувствовал, как к горлу подступают собственные слёзы, как предательски щиплет глаза, но заставил себя сдержаться, потому что сейчас она нуждалась в моей силе, а не в слабости.

Как так можно? Как можно продать ребёнка? Это же не люди, они хуже животных. Животные защищают своё потомство до последнего. А эти… эти…

Я поднялся с пола, подхватывая Асю с собой, прижимая к груди крепко, с облегчением чувствуя, как она обвивает руками мою шею, прячет лицо в изгибе между плечом и шеей, и всхлипывает.

— Идём отсюда, — сказал я Дэну и Михалычу, направляясь к выходу. — Здесь делать больше нечего. Скоро приедут мои люди, полиция, пусть работают. Михалыч, ты поедешь на допрос координировать?

— Кирилл, конечно, — кивнул адвокат, отрываясь от телефона. — Прослежу, чтобы всё было по закону и даже больше, чтобы никаких лазеек для этих… людей не осталось. А ты увози девочку, ей нужен покой и тепло, хотя бы в твоей машине. Я буду держать тебя в курсе развития.

Дэн открыл дверь, пропуская меня вперёд, сам вышел последним, прикрыл за нами, и мы спустились молча.

На улице сгустились сумерки — быстрые зимние сумерки. Снег скрипел под ногами, мороз обжигал лёгкие, фонари отбрасывали жёлтые круги света на белый покров.

Я нёс Асю к машине. Она прижалась ко мне всем телом, ища защиты. Те ублюдки, которые забрали пятилетнюю девочку, пожалеют, что родились на свет.

Найду. Найду эту малышку и верну домой. Потому что моя Ася не переживёт, если я не справлюсь. А я не переживу, если увижу, как она ломается окончательно.

Дэн сел за руль моей машины, а я устроился сзади, не выпуская Асю из объятий.

Мы тронулись с места, уезжая от этого проклятого дома, оставляя позади ад, но увозя с собой кошмар, который только начинался.