Глава 37 · Волчонок

Кир

Удар.

Дверь вылетела с петель с оглушительным грохотом, разлетаясь щепками и кусками гнилого дерева. Я ворвался внутрь первым, как таран, Алекс влетел следом, Дэн за моей спиной слева.

— Всем стоять на местах! Руки на виду! — бахнул Алекс громовым голосом, который наполнил всё пространство тесного дома.

Мы двигались слаженно и отработанно, без суеты или паники. Я пошёл направо по коридору, методично проверяя комнаты по очереди, резко толкая двери ногой, держа ствол наготове, прицеливаясь в каждый тёмный угол.

— Чисто! — крикнул я громко, выходя из первой комнаты.

— Чисто! — откликнулся Дэн из второй слева.

— Взял! — подтвердил Гром из третьей.

Алекс уже успел скрутить мужика средних лет лет — небритого, в вытянутом свитере, — грубо прижимая его к облупленной стене, выкручивая руку за спину профессиональным захватом.

Женщина лет тридцати пяти стояла в углу с поднятыми руками, бледная до синевы, трясущаяся мелкой дрожью от страха.

— Где дети⁈ — рявкнул Алекс, надавливая на руку мужику сильнее, выворачивая сустав. — Говори быстро, сука, или сломаю!

— Там… ааа, больно!.. там в гостиной в конце коридора… — пролепетал мужик жалобно, скуля. — Не бейте, пожалуйста, я ничего… я просто дом сдавал в аренду…

Врёт. Сразу видно, что врёт. Глаза бегают, пот градом, голос дрожит.

Гром кивнул мне, указывая подбородком на закрытую дверь в самом конце узкого коридора. Я быстро подошёл, толкнул дверь ногой, и…

Господи…

Дети сидели на половицах у дальней стены, четверо из них — прижавшись друг к другу плотно, как испуганные зверьки. Возраст от четырёх до семи лет примерно на вид. Все босые. В углу комнаты стояло пластиковое ведро, служившее туалетом, от которого несло отходами.

Они отпрянули от меня испуганно, когда я вошёл, и один, мальчик лет шести с огромными глазами, громко заплакал, захлёбываясь рыданиями, потом второй подхватил, всхлипывая, потом третья девочка.

Боятся. Боятся нас, потому что не знают, кто мы такие. Думают, мы такие же, как те, кто их сюда привёз и держал в клетке.

Дэн и Алекс кинулись к рыдающим детям, присаживаясь на корточки рядом, протягивая руки, говоря мягко и успокаивающе:

— Тише-тише, всё хорошо… пришли вас спасать… никто больше не обидит… всё закончилось… сейчас вас отвезут в безопасность…

Саликов выглянул в дверной проём и позвал в коридоре:

— Наталья Викторовна! Идите скорее сюда! Детей нужно официально принять под защиту государства и зафиксировать их состояние!

А я…

Я осматривал комнату глазами, лихорадочно ища среди плачущих детей одну единственную…

И нашёл.

Русые волосы средней длины в косичках. Худенькое бледное личико. Большие испуганные глаза.

Она сидела одна в углу комнаты, отдельно от остальных, сжавшись в маленький комочек, обняв колени тонкими ручками. Не плакала, в отличие от других детей. Просто смотрела на меня — настороженно, изучающе, оценивающе, пытаясь понять, друг я или враг.

Марика.

Что-то сжалось в груди так сильно и болезненно, что на секунду перехватило дыхание и закололо под рёбрами. Это она. Малышка Аси. Её сестрёнка, которую она любит больше собственной жизни, больше всего на свете.

Я очень медленно подошёл к ней, стараясь двигаться плавно, не пугать резкими жестами или звуками. Опустился на одно колено и протянул ей руку ладонью вверх — в открытом, не угрожающем жесте, показывая, что не причиню вреда.

— Привет, — сказал максимально тихо, стараясь, чтобы голос звучал ласково. — Привет, Марика. Не бойся меня, пожалуйста.

Она вздрогнула всем телом, услышав своё имя из уст незнакомца.

— Привет, — прошептала она еле слышно дрожащим голоском. — А… а ты кто, дядя?

Господи Иисусе. Голос такой тоненький и надломленный. Как же хочется взять её на руки немедленно, унести отсюда к чертям, далеко-далеко, согреть, накормить горячим супом, защитить от всех бед мира.

— Я… — ком встал в горле внезапно, перехватывая слова и душа дыхание. Я прочистил горло с усилием, попробовал снова, выдавливая из себя: — Я пришёл от Аси, от твоей старшей сестры, чтобы отвести тебя к ней наконец. Твоя Ася ждёт тебя совсем рядом, снаружи в машине, она очень сильно волнуется и плачет, хочет крепко обнять тебя.

Глаза девочки распахнулись до предела, и она вцепилась в мою протянутую руку обеими своими — крепко, до белых костяшек, до красных отметин на моей коже от ногтей.

— От Аси? — выдохнула она, её голос задрожал на грани рыданий. — От моей Аси? Правда-правда, дядя? Ты не обманываешь меня? Честное слово? Честно-честно?

— Честно-честно, клянусь тебе, — заверил я. Сердце бесповоротно растаяло. — Самое честное слово, какое только может быть. Она здесь, совсем рядом, буквально в десятках шагах отсюда, в машине сидит и ждёт тебя, считает секунды. Хочешь к ней прямо сейчас?

— Хочу! — почти закричала она срывающимся голоском. — Очень-очень хочу к Асе! Хочу к моей Асечке! Хочу к Асе, хочу к Асе!

Она такая маленькая, такая хрупкая и беззащитная, в выцветшем теплом платье, в растянутых детских колготках, босиком по холодному полу. Пять лет всего. Пять чёртовых лет, а она уже прошла через такое страшное, через что взрослые здоровые мужики не проходят за всю долгую жизнь.

— Можно… — я осторожно подбирал правильные слова, желая не напугать, — можно я подниму тебя на руки, малышка? Я быстро отнесу тебя к Асе, чтобы ты не шла босыми ножками по холодному снегу и не замёрзла совсем.

Она часто закивала, несколько раз подряд, как заводной болванчик, и, неожиданно для меня, резко подскочила с пола и бросилась мне на шею, обнимая изо всех детских сил, цепляясь.

— Неси! — выдохнула она жалко. — Неси меня к Асе, скорее-скорее! Я хочу Асю! Хочу обнять мою Асю!

Я сжал зубы до скрежета, чтобы сдержать эмоции, которые грозили прорваться наружу волной. Обнял малышку бережно, как самое хрупкое сокровище, аккуратно поднимаясь с ней на ноги. Прижал к груди, одной рукой гладя по спутанным волосикам на головке.

— Всё хорошо, Марика, — прошептал я ей в макушку, едва сдерживая неуместные и совсем немужские подступающие слёзы. — Всё хорошо теперь, ты в полной безопасности. Кошмар закончился. Я отнесу тебя к Асе прямо сейчас.

Я нашёл взглядом Дэна сквозь пелену, который держал на руках рыдающего мальчика лет пяти, укачивая, и кивнул ему. Он понял без единого слова, кивнул в ответ, показывая большим пальцем вверх, что справится здесь без меня.

Алекс стоял в дверном проёме, скрестив мощные руки на широкой груди, и когда я проходил мимо него с драгоценной ношей, он скупо усмехнулся одними уголками губ.

— Молодец, Барс, — сказал он негромко. — Тащи малую к своей женщине быстрее. Воссоединяйте семью. Мы тут зачистим и закончим без тебя.

Я кивнул благодарно, не в силах говорить от переполнявших грудь чувств, и быстро пошёл по тёмному коридору к выходу, стараясь не трясти малышку лишний раз, но двигаясь максимально быстрым шагом.

Марика прижалась ко мне крепко, уткнувшись холодным личиком в изгиб моей шеи, и вдруг прошептала что-то тихое-тихое, едва различимое даже на таком близком расстоянии:

— Дядя… а ты добрый, да? Ты правда добрый? Ты не отдашь меня тем плохим дядям и тётям?

Стало физически больно в груди, под рёбрами, как от удара ножом.

— Нет, моё солнышко, нет и нет, — поцеловал её в макушку. — Никогда в жизни. Ты теперь навсегда с Асей будешь, вместе, и никто, слышишь, никто и никогда больше не разлучит вас двоих. Даю тебе своё мужское честное слово.

Я стремительно вынес её на улицу, в бушующую метель, в колючий снег и ледяной пронизывающий ветер, который бил в лицо. Инстинктивно прижал крепче к себе, прикрывая её маленькое тельце своим большим телом от непогоды, насколько мог. Черт, надо было стянуть с Дэна или Алекса куртку, свою отдал Асе.

Девочка была без курточки, без шапки, босиком. Она задрожала от пронизывающего холода практически мгновенно, как осиновый лист. Быстрее. Надо быстрее добежать до тёпла машины. Она же замёрзнет!

Я побежал через высокие сугробы, проваливаясь по колено в мокрый снег, но не замедляясь ни на долю секунды, игнорируя жжение в лёгких. Не успел добежать до джипа буквально десяти метров, как дверь салона распахнулась и из тёплого нутра выскочила Ася.

Волосы её мгновенно взметнулись на сильном ветру диким рыжим облаком, снег нещално бил ей в бледное лицо, бросался в широко распахнутые глаза, залеплял ресницы, но она не обращала на это никакого внимания, не моргала даже.

Стояла как вкопанная в снегу по щиколотку и смотрела на меня… нет, не на меня — сквозь меня, мимо, прямо на Марику в моих руках.

Губы её почти беззвучно шевельнулись, выдыхая одно единственное слово:

— Марика…

Малышка вздрогнула всем тельцем, услышав этот родной голос сквозь вой ветра. Медленно-медленно оторвала замёрзшее личико от моей шеи, повернулась к Асе неверяще, словно бы боясь поверить.

Секунда тишины, растянувшаяся в бесконечную вечность.

Весь мир замер в ожидании.

Я видел, как детское личико вдруг исказилось, скривилось в страшной гримасе безудержного горя, облегчения и счастья одновременно, чувств, смешанных в один жуткий коктейль. Как её глаза наполнились слезами, которые тут же полились горячими ручьями по бледным впалым щекам. Как тонкие губы задрожали мелкой дрожью.

И вдруг она запрокинула головку назад и провыла в ночное небо — громко, протяжно, душераздирающе, как маленький потерявшийся волчонок, который наконец нашёл свою стаю после долгих скитаний:

— Асяяя! Асяяяяяяяя!

Разрыдалась в голос — громко, захлёбываясь слезами и соплями, всхлипывая, задыхаясь, — и отчаянно потянула вперёд тоненькие ручки, тянулась к Асе всем маленьким телом изо всех сил.

Ася неподвижно застыла на месте ещё на долгую секунду, прижала дрожащую ладонь к открытому рту. Я увидел, как слёзы хлынули из её глаз неудержимым потоком, заливая лицо, смешиваясь со снегом.

Потом она резко сорвалась с места и бросилась к нам — бежала через глубокий снег как безумная, спотыкаясь на каждом шагу, один раз упала на колени, заставляя меня дернуться к ней, но сразу поднимаясь. Не обращая внимания ни на холод, боль, ни на что, кроме одной цели.

В следующее мгновение она жадно выхватила Марику из моих рук и прижала к себе так крепко, так сильно, что я всерьёз испугался, что задушит ненароком от избытка чувств.

Малышка вцепилась в неё мёртвой хваткой, обхватив ручонками шею, и зарыдала в голос пуще прежнего — безутешно, безостановочно, выплёскивая наружу весь страх, всё горе, всю боль.

— Ася! Ася! Асяяяя! — повторяла она истерично между судорожными всхлипами. — Я… я думала… я думала, ты не придёшь за мной! Думала, меня забрали навсегда-навсегда! Думала, больше никогда не увижу тебя! Никогда-никогда, Ася!

— Марика… Марика… моя Марика… — только и смогла выдавить Ася сквозь рыдания, зарываясь лицом в спутанные волосы сестры, целуя макушку снова и снова, качая её из стороны в сторону. — Моя малышка… моё солнышко… моя родная девочка… моя кровиночка…

Они стояли посреди бушующей метели, вцепившись друг в друга изо всех сил, обе громко рыдая в унисон. Это был самый пронзительный, самый болезненно-прекрасный момент, который я когда-либо видел за всю свою жизнь.

Вот она. Вот та самая настоящая любовь, за которую люди готовы умереть без колебаний. За которую отдают последнее. Переворачивают мир с ног на голову. Это сила, которая сильнее смерти, сильнее страха, сильнее всего.

Я замер на месте, не в силах пошевелиться, не в силах дышать или моргать, и краем затуманенного взгляда увидел, как из дома вышли Дэн с ребёнком на руках, Алекс, Саликов, женщина из опеки с остальными детьми, у кого кто на руках.

Все остановились как вкопанные, замерли, глядя на сцену воссоединения сестёр. Даже Громов, суровый и бесчувственный как гранитная скала, смотрел с каким-то странным, непривычно смягчившимся выражением на лице.

Дэн быстро мазнул рукой глаза, отвернулся, делая вид, что снег в лицо попал.

Я опомнился первым, очнулся от оцепенения, встряхнулся и бросился к своим девочкам, обнимая Асю за талию сзади одной рукой, второй накрывая спинку Марики.

— В тепло, Ася, быстро в тепло, — заговорил торопливо, подталкивая их к машине. — Вы обе насмерть простынете! Марика раздетая совсем, замёрзла уже! Быстрее в тёплый салон!

Я практически силой затолкал их обеих в джип на заднее сиденье, Ася села, устроив Марику к себе на колени, прижимая к груди так крепко, как будто боялась, что кто-то сейчас снова вырвет девочку из её рук насильно.

Малышка в ответ цеплялась за неё, не переставая плакать навзрыд, повторяя как заклинание: «Ася, Ася, моя Ася…»

Я хотел было прикрыть дверь, дать им побыть вдвоём наедине хотя бы пять минут, но тут услышал быстрые шаги по снегу сзади.

Обернулся — женщина из опеки, Наталья Викторовна, вместе с лейтенантом Саликовым целенаправленно подходили к джипу. Лицо у неё было строгим и озабоченным.

Она остановилась напротив открытой двери салона, посмотрела на Марику в руках Аси долгим взглядом, потом перевела глаза на меня.

— Марика Павлова? — спросила она официальным тоном.

Ася мгновенно напряглась всем телом, прижимая сестру ещё крепче к себе, и посмотрела на женщину огромными испуганными до ужаса глазами, полными паники.

— Кир… — прошептала она надломленно, в голосе звучала отчаянная мольба о помощи.

Я решительно шагнул вперёд, загораживая их обеих собой от чиновницы массивной фигурой, скрестив руки на груди.

— Да, — твердо ответил я, глядя женщине прямо в глаза, не мигая. — Марика Павлова. Что именно вы хотели?

Женщина нахмурилась недовольно, поджала тонкие губы в ниточку.

— Девочка в настоящий момент находится на стадии передачи в государственные органы опеки и попечительства, — начала она монотонно, явно цитируя по памяти бесчувственную инструкцию. — Биологические родители арестованы по подозрению в совершении тяжкого преступления — торговле несовершеннолетними, они будут лишены родительских прав в самое ближайшее время по решению суда. Я как представитель органов опеки обязана забрать ребёнка вместе с остальными четырьмя изъятыми детьми и отвезти их всех в центр временного размещения несовершеннолетних на Вокзальной улице. Там детей осмотрит дежурный врач-педиатр, психолог проведёт обязательную беседу для оценки состояния. А в понедельник утром, детей распределят в соответствующие специализированные приюты до окончательного решения суда по уголовному делу родителей и решения вопроса о постоянной опеке.

Она сделала шаг вперёд к машине, явно намереваясь забрать Марику, но я не сдвинулся с места ни на миллиметр, продолжая блокировать проход своим телом.

Саликов недовольно нахмурился:

— Послушайте, гражданин Барсов, не создавайте проблем…

— У меня есть к вам просьба, личного характера, — перебил я, спокойно глядя на женщину из опеки, а не на лейтенанта. — Так сказать, в обмен на нашу оперативную добровольную помощь в быстром задержании опасных преступников и спасении жизней пятерых невинных детей.

Саликов нахмурился ещё сильнее, скрестил руки на груди зеркально мне.

— Что конкретно вы имеете в виду? — настороженно спросил он, прищурив глаза.

Мозг работал на бешеной скорости, как перегретый процессор, просчитывая все возможные варианты развития событий, взвешивая риски каждого, оценивая вероятные последствия.

Если я отдам Марику этой чиновнице сейчас, Ася сломается. Она не переживёт так просто очередную разлуку с сестрой, особенно после того, как только что обняла её после стольких дней разлуки. И Марика… сама малышка… сложно представить, что она испытает, если сейчас ее будут забирать. Это будет равносильно тому, как вырвать живое бьющееся сердце из груди голыми руками.

Но что я реально могу сделать? Закон есть закон, его не обойдёшь просто так. Органы опеки имеют полное право забрать ребёнка из неблагополучной семьи с арестованными родителями. У Аси нет официально оформленной опеки над сестрой.

Нет вариантов.

Если только…

Идея пришла внезапно, как удар молнии — безумная, рискованная, ставящая на карту всё, но единственная возможная в данной ситуации.

Только так появится шанс.

Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие морозным воздухом до отказа, и произнёс, глядя женщине из опеки прямо в глаза:

— Ася Павлова — родная старшая сестра Марики, как вам прекрасно известно из предоставленных документов и материалов дела. И она единственный близкий взрослый родственник, который может и искренне хочет заботиться о девочке, любит её всем сердцем. Возможно, раньше у Аси действительно были некоторые проблемы с финансовым обеспечением достойного уровня жизни, с жильём, с работой, но теперь… — я выдержал паузу, осознавая, чем всё это грозит, — теперь этих проблем не будет. Никогда больше. Это вопрос короткого времени, когда она получит постоянную полную опеку над сестрой через суд по всем правилам, вы же сами это прекрасно понимаете. Зачем девочку мучить лишними поездками по приютам, разлукой с единственным родным человеком, дополнительной психологической травмой поверх уже полученных?

Женщина нахмурилась ещё сильнее, открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей вставить ни единого слова.

— В понедельник утром, — продолжил я, каждое слово давалось с невероятным усилием, потому что я остро понимал всю тяжесть того, что говорю сейчас, какую огромную ответственность беру на свои плечи добровольно, — в понедельник утром мы с Асей официально расписываемся в ЗАГСе. Заявление уже подано и зарегистрировано. Мы станем законными мужем и женой, полноценной крепкой семьёй для Марики, со всеми вытекающими правами и обязанностями.

Блеф. Чистейшей воды наглая ложь. Никакого заявления в ЗАГС нет и в помине. Но у меня достаточно связей в городской администрации и мэрии, чтобы нас расписали в день обращения, если очень-очень нужно будет. Взятки нужным людям, звонки с давлением сверху, личные просьбы — неважно какими методами, но я сделаю это.

Я старательно не смотрел на Асю, боясь встретиться с ней взглядом, совершенно не представляя, к чему приведёт то безумие, что я творю прямо сейчас. Не представляя, что она думает и чувствует, слушая мои слова.

Прости меня, маленькая. Прости, что принимаю такое решение за нас обоих без спроса, без обсуждения. Но я не вижу другого выхода из ситуации. Просто не вижу. Не могу отдать Марику в систему.

Не могу допустить, чтобы ты сломалась прямо на моих глазах.

Не могу допустить, чтобы тебе было больно.

— Поэтому, — закончил я, — прошу вас от всего сердца пойти навстречу простым людям. Ради маленькой девочки, которая и так уже натерпелась. Ради того, чтобы она не проходила через ещё один круг ненужного стресса и боли. Оставьте её с родной сестрой под мою личную ответственность, временно. Мы предоставим все требуемые документы, все справки, все бумаги, всё что угодно и нужно по закону. Но не забирайте её от сестры прямо сейчас.

Женщина нахмурилась ещё сильнее, если это вообще было возможно, явно сомневаясь, мучительно взвешивая все за и против в голове.

Саликов посмотрел на меня очень долгим, изучающим взглядом, потом перевёл глаза на Асю с прижатой к груди Марикой в салоне джипа, потом снова на меня, и наконец кивнул чиновнице едва заметно, но одобрительно.

— Хорошо… — вздохнула женщина тяжело после бесконечно долгой паузы. — Хорошо, уговорили. Я… — ещё один тяжёлый вздох, полный сомнений, — я выпишу вам документ о временной опеке над несовершеннолетним ребёнком как ближайшим родственникам на правах будущей официальной семьи. Иногда, в исключительных случаях, мы действительно так делаем, если видим, что ребёнок находится в стрессовой ситуации и разлука может навредить больше, чем помочь. Но! — она подняла указательный палец вверх назидательно и строго, — это ничего не меняет с юридической точки зрения в долгосрочной перспективе! Вам всё равно придётся в установленные сроки официально предоставить полный пакет документов перед специальной комиссией органов опеки, пройти обязательную проверку условий проживания ребёнка по месту жительства, и в случае любого негативного решения комиссии — немедленно, в тот же день передать девочку обратно в систему опеки! Выписываю вам временную опеку ровно на до понедельника включительно, не больше! Вам ясно⁈

— Кристально ясно, — кивнул я, с трудом сдерживая облегчение. — Благодарю вас от всей души.

Она устало полезла в большую кожаную сумку через плечо, достала оттуда бланк, начала торопливо заполнять дрожащей рукой под светом фонарика мобильного телефона, который держал перед ней Саликов. Буквы дрожали и расплывались от холода, ветра и плохого освещения.

Я молча протянул ей свой паспорт, раскрытый на нужной странице, Саликов принес из машины папку, вероятно, с данными документов Аси.

Женщина быстро, но аккуратно вписала все необходимые данные в соответствующие графы, поставила свою размашистую подпись внизу листа, достала из внутреннего кармана сумки официальную круглую печать, поставила мокрый синий оттиск на заполненном бланке. И наконец-то, передала мне документ.

— Держите крепко, — сказала она устало, словно выдохшись. — И не подведите меня, пожалуйста. Я рискую карьерой, репутацией, вообще всем ради вас. Если в понедельник утром не явитесь с официальным свидетельством о заключении брака и полным пакетом документов на оформление постоянной опеки, я лично приеду с нарядом полиции и принудительно заберу ребёнка. Поняли меня?

— Поняли и приняли к исполнению, — заверил я максимально серьёзно, сжимая драгоценный документ.

Она кивнула, развернулась и быстро пошла обратно к своей служебной машине, где уже терпеливо сидели и ждали остальные четверо спасённых детей, укутанные в тёплые казённые одеяла.

Саликов задержался рядом со мной ещё на несколько секунд, посмотрел с каким-то очень странным, непонятным выражением на лице.

— Ты хоть понимаешь, Барсов, что только что наделал? — спросил он очень тихо, чтобы никто кроме меня не услышал, неожиданно переходя на «ты».

— Прекрасно понимаю, — ответил я спокойно, не отводя взгляда.

— Женитьба — это чертовски серьёзный шаг, самый серьёзный в жизни мужчины. Это не детские игрушки, не временная прихоть ради незнакомой девчонки.

— Знаю, — повторил я твёрдо. — Именно поэтому и сделал этот выбор осознанно.

Он помолчал долго, изучая моё лицо, потом неожиданно улыбнулся и по-человечески хлопнул меня по плечу.

— Тогда удачи вам обоим от чистого сердца, Барсов. Желаю счастья вашей новой семье, — пожелал он и быстро ушёл к своей патрульной машине сквозь метель, бормоча на ходу: — Ну и ночка, ну и месяц. Чего только не увидишь!

Преодолевая внутреннее сопротивление, я повернулся лицом к салону джипа, где сидела Ася с прижатой к груди Марикой.

И встретился взглядом с её широко распахнутыми и шокированными глазами.

Она была бледная как смерть, даже губы потеряли цвет. Они были приоткрыты в немом удивлении. Дыхание прерывистое, тяжёлое, как после долгого бега.

Смотрела на меня так пронзительно и изумлённо, словно впервые в жизни видела перед собой.

Что будет дальше? Как она отреагирует на мой поступок? Что скажет, когда придёт в себя от шока? Примет ли моё решение? Или…

Я был готов к любому развитию событий. К любой её реакции. К радости, к слезам, к ярости за самоуправство, к… категоричному отказу.

Я готов был принять всё, что она решит.

Потому что я люблю эту женщину. Люблю так сильно, что готов на всё ради её счастья. Готов стать отцом девочке, которую видел первый раз в жизни десять минут назад. Готов изменить всю свою жизнь этим одним решением.

Потому что только эта женщина может быть моей женой. Только Ася. Больше никто и никогда.

Но в этот конкретный момент, стоя под воем метели и глядя в её потрясённые глаза, я не мог представить, что же она сейчас скажет или сделает.

И это незнание пугало больше любого боя, любой операции, любой смертельной опасности, через которые я проходил…