Глава 7 · Дистанция для колючки

Кир

Ася вздрогнула, как от удара.

Резко подняла на меня глаза, и в них мелькнул страх, смешанный с отчаянной надеждой. Этот взгляд ударил меня в самую грудь, выбив воздух. Помолчал пару секунд, пытаясь найти золотую середину между ее гордостью и нуждой.

— Я плачу горничной сто сорок тысяч в месяц.

Произнёс это спокойно, как самую обычную вещь на свете.

— За три уборки в неделю. Это тебя устроит?

Тишина.

Ася сидела, не шевелясь, глядя на меня так, будто я говорил на суахили. Её губы приоткрылись, но звука не последовало. Алиса в стороне тоже ошалело на меня глянула, но я предпочел это проигнорировать.

— Сто сорок… — прошептала Ася наконец. — Тысяч?

— Да. Сто сорок тысяч в месяц. Оплата в конце каждой недели, если хочешь. Или раз в месяц — как тебе удобнее.

Алиса радостно вскрикнула, хлопая в ладоши:

— Ася, это же замечательно! Это больше, чем ты зарабатываешь в кафе и на других подработках вместе взятых!

Но Ася не радовалась. Наоборот, её лицо стало каменным, глаза сузились. Ну, вот, начинается.

— Это слишком много, — она смотрела мне прямо в глаза, и я видел подозрение в её взгляде. — За уборку дома три раза в неделю столько не платят. Даже за очень большой дом.

Умная девочка. Чует подвох. Прошлой горничной я платил шестьдесят пять.

— Дом действительно большой, — парировал спокойно. — И работы много. Плюс, мне нужна полная конфиденциальность. То, что происходит в моём доме, остаётся в моём доме. Это тоже стоит денег.

— Конфиденциальность? От чего? — Она нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрительность. — Ты что, мафией занимаешься?

Я фыркнул, не сдержав смешка:

— Нет. Я владею охранным агентством. Часто работаю с важными клиентами, серьезными дядями и тетями. Иногда у меня дома могут быть документы, переговоры, информация, которую не стоит разглашать. Мне нужен человек, который умеет держать рот на замке.

Это тоже была правда, хотя и не вся.

Основная причина такой высокой зарплаты была в том, что мне нужно было помочь ей, не уязвляя её гордость. А я уже понял — если предложу слишком мало, она заподозрит, что я жалею её. Если слишком много — заподозрит, что я хочу её купить. Сто сорок тысяч — это та сумма, которая была высокой, но не настолько, чтобы выглядеть нелепо. Грань тонкая, но я на ней балансировал.

Ася сидела молча, и я видел, как в её голове идёт напряжённая работа. Она взвешивала риски, просчитывала варианты, пыталась найти подвох.

— У меня есть условие, — сказала она наконец.

— Какое?

— Оплата раз в неделю. Каждую пятницу. Наличными.

Я кивнул без раздумий:

— Договорились.

Она сглотнула. Её руки разжались на коленях, и я впервые за весь разговор увидел, как она чуть-чуть расслабилась. Плечи опустились, дыхание стало ровнее.

— Тогда… я согласна.

Ася почти прошептала это, и в её голосе прозвучало такое облегчение, такая усталость и благодарность одновременно, что мне стало физически больно.

Насколько же сильно ей нужны эти деньги? Насколько всё плохо?

Алиса радостно взвизгнула и, подскочив, обняла Асю, которая натянуто улыбнулась в ответ. Я поднялся с кресла, протягивая руку:

— Тогда добро пожаловать в команду, и… мне жаль за то утро, — слова вырвались сами. — Я был не прав, прошу у тебя прощения за грубость и оскорбление.

Ася посмотрела на мою руку так, будто это была ядовитая змея. Потом медленно встала и молча вложила свою ладонь в мою.

Её рука была маленькой, холодной, вся в ссадинах и заусенцах — руки человека, который много и тяжело работает, не жалея себя. Я сжал её пальцы осторожно, боясь причинить боль, чувствуя, как она напряглась от прикосновения. Кожа грубая, мозоли на ладони. Контраст с её тонкими запястьями и изящными пальцами был разительным.

Мы стояли так несколько секунд — слишком долго для простого рукопожатия. Я смотрел в её карие глаза, видя в них смесь благодарности, подозрения и чего-то ещё. Чего-то, что заставило моё сердце биться быстрее и сильнее, отдаваясь глухими ударами в висках.

Потом она резко выдернула руку и отступила на шаг, будто обожглась:

— Когда мне начинать?

— Хоть завтра. Дам тебе ключи, коды, покажу, где что находится. Можешь приезжать — я уеду после двенадцати, но если что, могу задержаться. Обычно на работе с восьми утра до восьми вечера. Дома почти не бываю.

Буду бывать. Теперь буду, чёрт возьми.

— Хорошо. Тогда приеду завтра с утра. В девять, если можно.

— Отлично.

Повисла неловкая пауза. Алиса смотрела на нас с довольной улыбкой, явно считая, что сосватала успешно, ну, она прямо как купидон в розовых очках.

— Ну что ж! — Она вскочила с дивана. — Кажется, всё решено! Ася, пойдём, я тебя отвезу домой.

Ася кивнула слишком быстро, хватая свою куртку. Она явно хотела убраться отсюда как можно скорее, я понял это по тому, как она направилась к выходу, не прощаясь.

Проводил их до двери, обулся и спустился с крыльца, наблюдая, как Ася практически бежит к машине. Села на пассажирское сиденье и уставилась в окно, не оглядываясь.

Да, даже не взглянула в мою сторону.

Алиса помахала мне рукой, подходя к машине следом и садясь за руль:

— Спасибо, Кир! Ты делаешь доброе дело!

Я кивнул, не доверяя себе. Доброе дело.

Да, конечно. Настолько доброе, что я уже минут двадцать только и делал, что представлял, как Ася будет ходить по моему дому в моё отсутствие.

Машина уехала, и я остался стоять на крыльце, глядя вслед красным огням задних фонарей, пока они не скрылись за воротами. Холодный вечерний воздух обжигал лёгкие, но я не чувствовал холода.

Внутри всё горело.

Что я наделал?

Ася будет здесь. В моём доме. Три раза в неделю. Рядом со мной, но недоступная, потому что она — моя работница, а я её работодатель, пусть и неофициально. И любые мысли, которые сейчас роились в моей голове, были неуместными, неправильными и категорически неприемлемыми.

Хотя бы потому, что за эти три года это был единственный такой долгий разговор между нами. Поэтому раздевать ее в фантазиях было совсем неуместным. Хотеть женщину надо с головы, так меня учила мать, пока была жива.

Но я не мог остановить мысли.

Не мог перестать думать о том, как Ася будет ходить по моему дому, прикасаться к моим вещам. Может быть, надевать фартук на кухне, убирая посуду. Менять постельное бельё в моей спальне, наклоняясь над кроватью. Её волосы будут пахнуть чем-то простым и чистым.

Прекрати, Кир. Ты ведёшь себя как извращенец.

Я развернулся и зашёл в дом, закрывая за собой дверь с таким грохотом, что эхо прокатилось по пустым комнатам. Прошёл в кабинет, упал в кресло и запустил пальцы в волосы, сжимая их у корней.

Завтра она придёт. И начнётся… что? Что, блядь, начнётся?

Я не знал. Но чувствовал, что моя жизнь только что изменилась. Безвозвратно и, возможно, необратимо. Я пустил в свой дом женщину, которая за четыре дня перевернула всё к чёртовой матери, и теперь она будет здесь постоянно.

Снова достал бутылку виски, на этот раз не церемонясь со стаканом. Отпил прямо из горла, чувствуя, как алкоголь обжигает горло и пустой желудок. Опустился обратно в кресло, откинув голову на спинку, и закрыл глаза.

В голове всплыл образ этой колючки — её напряжённая спина, когда она уходила, сжатые кулаки, упрямо поднятый подбородок. Её холодная рука в моей ладони. Глаза, полные страха и одновременно вызова.

Она была сильной. Намного сильнее, чем думала сама. И я собирался доказать ей это, даже если она будет сопротивляться каждый шаг пути.

Потому что Ася стоила этого. Стоила любых усилий, любого терпения, любого ожидания.

Открыл глаза, глядя в темноту за окном кабинета.

Где-то там, в этом городе, она сейчас возвращалась в свою хреновую жизнь, к своим проблемам, от которых я ничего не знал. Но теперь у неё будут деньги. Сто сорок тысяч в месяц — это немало, хотя у меня было дикое желание дать ей еще больше. Лишь бы только это решило ее проблемы.

А я буду рядом. Не слишком близко, чтобы не спугнуть. Но достаточно близко, чтобы она знала — есть кто-то, на кого можно опереться, если станет совсем фигово.

Её лицо, когда я назвал сумму. Это отчаянное облегчение в глазах.

Зачем ей столько денег? На что?

Алиса не рассказывала подробностей. Дэн тоже был скуп на детали, только туманно упомянул, что у Аси «сложная семейная ситуация».

Но какая именно? Долги? Кто-то болен? Или просто нищета, из которой она пытается выбраться?

Я покачал головой, уставившись в темноту за окном, на припорошенный уже снегом сад.

И синяки. Эти проклятые синяки на её лице, на запястье.

«Споткнулась на лестнице», — как же. Я видел достаточно избитых людей, чтобы отличить следы падения от следов рукоприкладства.

Кто-то её бьёт. Регулярно, судя по тому, как спокойно она это скрывает — привычка, выработанная годами.

Бывший парень? Парень? Муж?

Муж.

Мысль обожгла, как кислота.

А что, если у неё есть муж? Или парень? Алиса и Дэн никогда не упоминали, но это не значило ничего.

Потер лицо ладонями.

Какая разница, Кир? Какая к чёрту разница? Она просто та, кому ты помогаешь. Работница, подруга жены друга. Господи, что за хрень несу⁈

Разница была. Огромная.

Потому что мысль о том, что какой-то ублюдок поднимает на неё руку, заставляла меня скрипеть зубами и сжимать кулаки до боли.

Я хотел знать, кто это. Хотел найти его и показать, каково это — быть на принимающей стороне насилия. Медленно. Методично. Так, чтобы он больше никогда даже не подумал поднять руку на женщину.

Но это было не моё дело. Совсем не моё.

Пока что.

Посмотрел со вздохом в потолок.

Завтра она придёт. Я дам ей ключи, покажу дом, объясню, что к чему. Буду профессионален. Сдержан. Никаких намёков, никаких неуместных комментариев.

Буду идеальным работодателем.

А там… посмотрим.

Может, со временем Ася оттает. Начнёт доверять. Расскажет, что происходит. И тогда я смогу помочь. По-настоящему.

Не деньгами, а защитой. Тем, что умею лучше всего — ломать хребты тем, кто обижает слабых.

Слабых?

Нет. Ася не была слабой. Она была одной из самых сильных женщин, которых я встречал. Просто загнанной в угол обстоятельствами.

Но больше её загонять не будут. Не при мне.

Я сделал ещё глоток виски, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Завтра. Завтра она придёт сюда в девять утра, и я покажу ей дом, дам ключи, объясню, что к чему.

А потом уеду на работу и буду весь день думать о том, что она делает в моём доме. Какие комнаты убирает. До чего дотрагивается. Как выглядит, когда никто не смотрит.

Ты окончательно спятил, Кир.

Может быть. Но мне было плевать. Потому что впервые за долгие месяцы — нет, за годы — я чувствовал что-то кроме пустоты и усталости. Предвкушение. Интерес.

Желание.

Жизнь.

Желание жить.

Я поставил бутылку на стол и поднялся с кресла. Хватит на сегодня виски и самокопания. Мне нужно нормально выспаться, потому что завтра будет долгий день. Очень долгий и, возможно, очень важный день.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я подумал о том, что через несколько часов Ася будет подниматься по этим же ступеням. Её рука коснётся перил, её шаги будут звучать на мраморе. Она войдёт в мою спальню, увидит мою постель, и…

Хватит!

Зашёл в спальню и начал раздеваться, стягивая футболку через голову. Бросил её на кресло в углу, разделся до трусов и рухнул на кровать. Простыни были холодными и свежими — клининговая компания меняла их каждую неделю. Но теперь это будет делать Ася.

Даааа, её руки будут расправлять эти простыни, взбивать подушки.

Я застонал, зарываясь лицом в подушку. Это было похоже на пытку!

Сладкую, мучительную пытку, от которой я не хотел избавляться.

Сон пришёл не сразу. Я лежал в темноте, слушая тишину большого пустого дома, и думал о том, что завтра эта тишина наполнится звуками её присутствия. Шагами. Шорохом одежды. Может быть, она будет тихонько напевать что-то себе под нос, думая, что никто не слышит.

Камеры. У меня есть камеры!

Эта мысль пришла внезапно, и я почувствовал укол совести. Смотреть за ней через камеры было бы… неправильно. Вторжением в её личное пространство, даже если технически это мой дом и мои камеры.

Но блядь, как же мне хотелось это сделать. Видеть её, когда она думает, что одна. Когда она расслабляется, снимает маску холодной неприступности.

Не делай этого, Кир. Не превращайся в сталкера.

Я закрыл глаза, заставляя себя выбросить эти мысли из головы. Всё завтра будет правильно, просто, всё по-деловому.

А то, что я хотел бы с ней делать совсем не по-деловому, никто не должен был знать.

Сон наконец накрыл меня тяжёлой волной, и последнее, что я помнил перед тем, как провалиться в темноту — карие глаза, полные огня и страха одновременно, и холодная нежная, но натруженная рука в моей ладони.