Глава 63 · Последнее, что стоит между нами

Ася

Пять лет пыталась выжечь из памяти каждую деталь, связанную с этим человеком. Но стоило боковой двери открыться и впустить его в зал, как всё вернулось разом, обрушилось лавиной, сминая защитные стены, которые я так старательно выстраивала год за годом.

Юрий Викторович Агапов.

Он… он постарел. Волосы на висках теперь были почти белыми, лицо обрюзгло и обвисло, под глазами залегли мешки. Костюм сидел на нём мешковато, несмотря на его полноту, словно купленный на размер больше.

Агапов размеренно прошёл к месту для свидетелей, его взгляд скользнул по залу, как публику оценивая. Зацепился за меня, задержался, и на губах мелькнула усмешка, знакомая и мерзкая, та, что я видела пять лет назад в его кабинете.

Всё это живое воплощение кошмара, который я пыталась похоронить в самых тёмных закоулках сознания.

Кир рядом напрягся, его рука на моей под столом превратилась в тиски. Он увидел мою реакцию, увидел, как Агапов смотрит на меня. Он рывком поднялся, притянув меня за руку.

— Пересядь сюда, — велел муж, указывая на свой стул.

Я непонимающе посмотрела на него, но Кир уже сам поднимал и пересаживал меня, меняясь местами так, чтобы оказаться между мной и Агаповым. Теперь его плечо загораживало, создавая барьер перед… ним…

Я не могла даже подобрать слово для него. Монстр казался слишком абстрактным. А он был реальным. Я бы очень хотела, чтобы он исчез в мои девятнадцать, как исчезают однажды все подкроватные монстры.

Выдохнула, вцепившись в рукав Кира. Судья вернулась на своё место, стукнула молотком.

— Прошу свидетеля представиться и подписать присягу.

Агапов поднялся, принял протянутый лист, долго вчитывался и поставил подпись:

— Я, Агапов Юрий Викторович.

Этот голос, который я слышала в кошмарах и в моменты паники. Баритон, который когда-то шептал мне на ухо мерзости.

Я закрыла глаза, пытаясь не слышать, но звук проникал сквозь всё, оживляя картинки. «Лапочка». «Умница». Меня передёрнуло.

Кир обернулся ко мне на мгновение, приобнял меня за плечи. Я вцепилась в его бедро под столом, как в единственную ниточку, связывающую меня с настоящим.

Константин, адвокат Элоизы, поднялся после дозволения судьи, обращаясь к Агапову:

— Скажите, вы знакомы с Ассоль Павловой, ныне Барсовой?

— Да, — Агапов кивнул, его взгляд снова попытался найти меня, но наткнулся на Кира. — Она… — он откашлялся, отводя взгляд. — Работала у меня официанткой пять лет назад.

— Расскажите суду о ваших отношениях с ней.

Агапов сложил руки на коленях.

— Ассоль пришла ко мне в офис однажды вечером, — каждое слово било как молоток по гвоздям в крышку гроба. — Сказала, что хочет поговорить наедине. Я согласился, подумал, что у неё, ну, какие-то рабочие вопросы или проблемы. Но она… — он сделал паузу, изображая смущение, отчего меня чуть не вывернуло, — она принесла с собой бутылку вина. Сказала, что хочет отметить свой день рождения и что ей было бы приятно сделать это в компании человека, которого она уважает.

Ложь. Ложь все, кроме того, что это и правда был мой день рождения. День, который я и ранее не особо праздновала, после этого его я вычеркнула навсегда. Всё остальное ложь, первая из сотни, которые сейчас посыплются.

— Я попытался отказаться, — с сожалением продолжал Агапов, протирая лысину на макушке платком. — Объяснил, что это неуместно, что я женат, что между нами не может быть ничего. Но она настаивала. Умоляла. Говорила, что ей одиноко, что у неё никого нет, что хотя бы один вечер она заслужила немного внимания от красивого мужчины.

Я часто-часто задышала, пытаясь унять приступ тошноты.

Кир рядом напрягся ещё сильнее, его челюсть ходила ходуном, он сжимал и разжимал свободную руку, лежащую на столе, будто мысленно обхватывает ею горло Агапова и сжимает. Я протянула ладошку, накрыла его пальцы, и Барс посмотрел на меня через плечо, в его глазах бушевала ненависть, но он кивнул, показывая, что в норме.

— Мы выпили, — Агапов вздохнул, словно это воспоминание причиняло ему боль. — Я почему-то опьянел, хотя обычно хорошо держу алкоголь. Голова закружилась, мысли затуманились. А Ассоль… она начала… ну, вы понимаете. Приставать ко мне. Соблазнять. Я пытался остановить её, сказал, что это неправильно, что мы оба пожалеем! Но она была настойчива. И в какой-то момент я… поддался слабости. Это была огромная ошибка. Ошибка, за которую я до сих пор плачу!

Мне хотелось закричать, вскочить, швырнуть в него что-нибудь тяжёлое! Но я сидела неподвижно, вцепившись в руку Кира на столе, пока внутри всё рушилось, превращалось в осколки, которые резали меня изнутри.

Кир молча гладил мою руку большим пальцем, этот маленький жест удерживал меня от срыва.

— А что было дальше? — поинтересовался адвокат Костровой.

— Дальше она начала требовать деньги, — Агапов опустил взгляд, старательно изображая стыд. — На следующий день пришла снова и сказала, что если я не заплачу, она расскажет моей жене, что я домогался её! Я попытался объяснить, что ей уже было девятнадцать, что она сама инициировала близость, но она только рассмеялась. Сказала, что то, кому жена поверит, мне поверит или ей — и выбор очевиден!

Он замолчал, делая паузу.

— Я испугался, — дрогнув, признался Агапов. — Испугался потерять семью, работу, репутацию в конце-то концов! У меня была жена, которую я любил, планы на будущее. И я поддался шантажу. Отдал ей деньги наличными. Думал, на этом всё закончится!

— Но не закончилось? — подзадоривая, подсказал адвокат.

— Нет, — Агапов с горечью покачал головой. — Через две недели она вернулась. Требовала ещё двести тысяч! Но я уже понял, что это не остановится никогда! Что она будет доить меня, пока не высушит до дна. И я отказался. Твёрдо сказал, что больше не дам ни копейки!

Он поднял глаза на судью, в них читалась праведная обида.

— И тогда она пошла в полицию! Заявила, что я её изнасиловал! Мне пришлось! Пришлось согласиться! Но моя жена узнала обо всём и подала на развод. Я потерял работу! Потерял всё, что строил годами. И всё из-за этой… — он осёкся, но слово повисло в воздухе невысказанным.

Шлюхи. Именно это он хотел сказать.

Чёрные пятна перед глазами. Грудь сжалась, воздух перестал поступать в лёгкие. Это не от его лжи. Это от того, что он здесь. Что он сидит в нескольких метрах от меня. Что я вижу его лицо, слышу его голос, и всё то, что я закопала глубоко-глубоко, рвётся наружу, разрывая меня изнутри. Даже дышать с ним одним воздухом — яд для меня!

Я не выдержу. Не выдержу слушать, как он переворачивает всё с ног на голову, делая из меня хищницу, а из себя — жертву!

Но хуже всего было то, что где-то в глубине души прямо сейчас та девятнадцатилетняя я, которой была тогда, всё ещё верила его словам. Всё ещё думала: «А может, это правда моя вина? Может, я сама во всём виновата?». Вдохи становились глубже, но воздуха поступала всё меньше.

— Дыши, маленькая, — Кир заметил моё состояние и обернулся ко мне, взяв лицо в ладони и заставляя сфокусироваться только на нём. — Дыши со мной. Вдох через нос. Выдох через рот. Вдох. Выдох.

Я послушно следовала его командам, вцепившись в запястья мужа у моих щек, и постепенно кислород вернулся, а пятна рассеялись. Кир смотрел на меня с такой нежностью, что захотелось расплакаться прямо здесь и спрятаться от всего мира в его руках.

— Благодарю, свидетель, — произнёс Константин, садясь с довольным видом. — У меня всё, ваша честь!

Судья кивнула, переводя хмурый взгляд на нашу сторону.

— Есть ли вопросы у стороны ответчика?

Михаил поднялся, застёгивая пиджак одной рукой, а на его лице была такая хищная улыбка, которую я ещё никогда не видела у этого мужчины.

— Есть, ваша честь. Много вопросов…

Он скрестив руки на груди, и несколько секунд просто смотрел на Агапова, давая напряжению вырасти.

— Скажите, свидетель, — Михаил поправил очки. — У вас есть какие-то доказательства ваших слов? Записи разговоров, в которых моя подзащитная требует деньги? Переписка? Чеки о переводе средств? Расписки? Свидетели этих встреч? Хоть что-то материальное?

Агапов замялся, его пальцы нервно забарабанили по столешнице.

— Нет. Я… я отдавал всё наличными. Боялся оставлять следы, которые могла бы использовать против меня.

— Понятно, — Михаил кивнул, делая пометку в блокноте. — То есть фактически у нас есть только ваши слова. Больше ничего. Правильно?

— Но это правда! — возразил Агапов с жаром.

— Ваша правда, — поправил друг Кира. — Которую никак нельзя подтвердить юридически. Идём дальше. Вы упомянули, что моя подзащитная принесла вино в ваш кабинет. Какое именно вино? Марка? Год выпуска?

Агапов нахмурился.

— Не помню. Прошло пять лет!

Адвокат Элоизы подскочил, обращаясь к судье:

— Ваша честь, это не относится к делу!

Михаил усмехнулся:

— Ваша честь, согласно статьям 275 и 278 УПК мои вопросы допустимы в рамках данного слушания и не являются наводящими.

— Продолжайте, — кивнула судья Михаилу.

— Свидетель, так вы утверждаете, что не помните, — повторил Михаил. — А сколько вы выпили? Примерно, для понимания.

— Не знаю точно. Может, пару бокалов.

— И от паря бокалов вы, взрослый мужчина, который, по вашим собственным словам, хорошо держит алкоголь, опьянели настолько, что не могли контролировать ситуацию?

— Там было что-то не так с вином, — Агапов заёрзал на месте. — Наверное, она что-то подмешала.

Михаил приподнял бровь.

— Подмешала? Откуда такие мысли? И вы это заметили?

— Ну… не сразу. Потом подумал… и понял.

— Потом поняли, — хмыкнул Михаил и записал ещё одну пометку. — Вы обращались к врачу после? Сдавали анализы? Заявляли в полицию, что вас отравили?

— Нет, — неохотно признался Агапов.

— Почему же?

— Не хотел… не хотел огласки.

— Не хотели огласки, — издевательски повторил Михаил. — Но при этом вы утверждаете, что Ассоль вас шантажировала. Требовала деньги. Угрожала разрушить вашу семью. Но вы молчали и не пытались защитить себя законным путём. Почему же?

Агапов сглотнул, на лбу его проступил пот.

— Боялся, что никто не поверит мне!

— Мгм… боялись, — закивал Михаил. — А кто ещё знал о ваших… отношениях с Ассоль? Может, коллеги? Друзья? Родственники?

Агапов радостно зацепился за вопрос:

— Да! Катя. То есть… Екатерина Жабликова. Она работала в том же кафе.

— Та самая Катя, которая дала показания о том, что видела, как Ассоль шантажировала вас?

— Да.

Михаил позволил себе улыбку, но по мне так это был настоящий оскал. От него сейчас исходила такая аура, что я даже выдохнула немного, ощутив себя под защитой двух сильных мужчин. Мужчин, которые способны защитить не только силой, но и словами.

— И вы не находите подозрительным, что единственный свидетель — ваша бывшая сотрудница? Которая, возможно, была заинтересована в том, чтобы очернить Ассоль? Может, у них был конфликт? Соперничество? Личная неприязнь?

Лебедев подскочил:

— Это предположения и наводящие вопросы, уважаемый суд!

Судья кивнула, стукнув молотком:

— Переформулируйте вопрос.

Но Михаил не выглядел расстроенным, у него всё шло по плану:

— Конечно, ваша честь… Свидетель, почему вы считаете, что суд должен прислушаться к свидетельствований некой Екатерины?

— Катя честная, — подумав, упрямо заявил Агапов. — Она не станет врать.

Михаил хмыкнул.

— Честная. Замечательно… Скажите, а вы сами когда-нибудь обращались в полицию с заявлением на Ассоль? Пытались привлечь её к ответственности за вымогательство до того, как она подала заявление об изнасиловании?

Агапов опустил взгляд, вытирая платком лоб.

— Нет. Я… я не решился. Думал, что если начну войну, эта… она придумает что-то ещё.

— Не решились, — Михаил покивал, поджав губы. — Пять лет назад вы не решились защитить себя от вымогательства. Но сейчас, когда дело давно закрыто, когда у вас нет вещественных доказательств, вы вдруг находите в себе смелость прийти в суд и дать показания. Что же изменилось?

Агапов замолчал на несколько секунд, сморщится и ответил:

— Мне предложили это. Сказали, что это… поможет справедливости!

Михаил прищурился, опираясь ладонями о стол. Глаза Адвоката Лебедева же с досадой закрылись.

— Кто предложил? — быстро спросил друг Кира.

— Элоиза… Эээ… Кострова, — Агапов кивнул в сторону бабушки. — Её адвокаты нашли меня, рассказали о ситуации с опекой. Сказали, что такой человек, как Ассоль, не должен воспитывать детей. И я согласился, потому что так не должно быть!

Михаил стремительно развернулся к судье.

— Ваша честь, прошу обратить внимание суда на то, что свидетель был найден и приглашён стороной истца специально для этого процесса. Его показания не подтверждены доказательствами. Единственный свидетель — его бывшая сотрудница, чьи мотивы могут быть сомнительными. При этом сам свидетель признаёт, что пять лет назад не предпринимал никаких действий для защиты от якобы имевшего место вымогательства.

Он вернулся к Агапову, теперь он говорил все быстрее:

— Ещё несколько вопросов. Вы утверждаете, что моя подзащитная приходила к вам дважды требовать деньги. Опишите обстоятельства второго визита. Когда это было? Где? Что именно она говорила?

Агапов заёрзал на месте.

— Это было через… через две недели после первого раза. Она пришла в мой кабинет и сказала, что ей нужно ещё деньги, — он невинно развел руками.

— Утром, — уточнил Михаил. — В рабочее время? Кто-нибудь видел, как она входила?

— Нет, рано было. Секретарь… ещё не пришла.

— Как удобно, — пробормотал Михаил. — И вы что, сразу отказались отдавать деньги?

— Да. Сказал, что больше не дам ни копейки!

— И как Ассоль отреагировала?

— Разозлилась. Угрожала мне! Говорила, что пойдёт в полицию!

— А потом? Она ушла?

— Да…

— Сразу ушла? Без скандала? Без попыток убедить вас?

Агапов замедленно кивнул, теряюсь, хотя в его глазах промелькнула неуверенность.

— Интересно, — Михаил сделал ещё одну пометку. — Потому что обычно шантажисты не сдаются после одного отказа. Они давят, торгуются дальше, раз уже решились на подобное. Но Ассоль, по вашим словам, просто развернулась и ушла. А через какое время она подала заявление в полицию?

— Не помню точно. Может, через неделю…

— Через неделю, — скупая улыбка моего адвоката, он сложил руки на груди, отчего пиджак натянулся на его плечах. — У неё было время обдумать свои действия? Это не был импульсивный поступок?

— Наверное… нет…

— Наверное… — Михаил постучал ручкой по столу. — Дело было закрыто после того, как Ассоль отозвала заявление. Вы утверждаете, что заплатили ей ещё деньги в конце концов. Как именно происходила передача денег?

— Она пришла… пришла… ко мне домой. Я отдал деньги, она написала отказ от претензий.

— Отказ? — переспросил Михаил, вцепившись в новые данные. — У вас есть этот документ?

— Нет. Она… забрала его.

— Забрала, — Михаил покачал головой. — Опять никаких доказательств. Скажите, а когда вы в последний раз виделись с Ассоль до сегодняшнего дня?

— Пять лет назад. Когда она и забрала деньги.

— И за эти пять лет она никогда больше к вам не обращалась? Не требовала денег? Не угрожала?

Агапов помялся, бросив взгляд на адвоката Костровой, но ответил:

— Нет.

— Странный шантажист, — заметил с усмешкой Михаил. — Получила деньги и исчезла навсегда. Обычно такие люди возвращаются снова и снова. Но Ассоль не вернулась. Почему, как вы думаете?

— Не знаю, — пробормотал Агапов.

Михаил покивал, сложил бумаги в блокнот.

— Ваша честь, у меня всё. Но я хочу заявить, что показания свидетеля носят характер голословных обвинений, не подкреплённых доказательствами. Более того, — он поджал губы, прищуриваясь, — в свете данных показаний и обстоятельств закрытого дела пятилетней давности, сторона ответчика намерена подать заявление в прокуратуру о возобновлении расследования по факту изнасилования, а также иск о защите чести и достоинства моей подзащитной в связи с публичной клеветой. Срок давности по данной категории дел составляет десять лет, то есть мы укладываемся в установленные законом рамки. Прошу это учесть в характеристике моей подзащитной для принятия решения об опеки!

Агапов побледнел, его руки вцепились в подлокотники кресла. Судья нахмурилась, делая пометку.

— Принято к сведению. Сторона Элоизы Дмитриевны, есть ли дополнительные вопросы к свидетелю?

Константин поднялся, но было видно, что Михаил выбил у него почву из-под ног.

— Нет, ваша честь.

— В таком случае свидетель может быть свободен. Объявляется перерыв до завтра для ознакомления с новыми данными по делу, в шестнадцать ноль ноль. Стороны должны подготовить оставшиеся показания, если есть, и заранее провести все доказательства, при наличии, через экспертизу. Списки свидетелей, если таковые будут, должны быть поданы ходатайством заранее.

Молоток стукнул.

Агапов сразу же поднялся, его взгляд снова метнулся в мою сторону, и на губах снова мелькнула эта мерзкая усмешка, словно он всё равно выиграл, несмотря на все вопросы Михаила.

Кир поймал его взгляд и резко встал, загораживая меня своим телом, превращаясь в непроницаемую стену. Люди начали расходиться, гул разговоров заполнил зал. Агапов направился было к выходу, как вдруг Кир двинулся за ним.

Я испуганно схватила его за рукав. Что он?!.

— Кир, не надо… пожалуйста…

Но он осторожно освободил свою руку, на мгновение быстро целуя мою ладонь, и быстро двинулся вперёд, настигая Агапова у двери. Я прижала ладони ко рту, сдерживая вскрик, когда увидела, как Кир схватил его за шею и с усмешкой впечатал в стену коридора, наклонившись к его уху.

Губы моего мужа шевелились, что-то шепча, пока Агапов на глазах бледнел, превращаясь в восковую фигуру.

— Полиция! Помогите! Нападение! — завизжал Агапов, и охрана было дёрнулась в их сторону.

Но Михаил махнул рукой и те замерли, беспрекословно подчиняюсь приказу нашего… адвоката? И Кир уже отпустил Агапова, отряхивая руки, и развернулся, возвращаясь ко мне. Лицо было непроницаемым, только в глазах плескалась такая ярость, что мне стало не по себе.

Муж взял меня за руку, кивнув Михаилу.

— Идём.

Кир

У здания суда мы встретились с Дэном и Алисой, Михаил, вышедший первым, отошел в сторону от толпы выходящих людей, прислонился к своему БМВ. Он смотрел в телефон, но когда мы с Асей подошли ближе, поднял голову, убирая смартфон в карман пиджака, смахивая переписку.

Друг выглядел вымотанным после перекрестного допроса. Этот день выжал из всех нас соки, но Михалыча особенно — он вёл бой один против двоих, отбивая удары адвоката Костровой и пытаясь нейтрализовать показания того ублюдка.

Юрия. Агапова.

Имя теперь жгло мозг, въелось в память, как клеймо. Я знал это имя теперь. Знал его лицо. И больше никогда его не забуду. А у моей хорошей памяти есть болезненные последствия для тех, кто перешёл мне дорогу.

Михалыч подошёл к нам, его взгляд прошелся по мне, но задержался на Асе. Она стояла рядом со мной, держась за мой локоть, лицо её было бледным, губы поджаты, глаза опущены в асфальт.

С тех пор, как мы вышли из зала, она не проронила ни слова, только молча шла рядом, будто выпотрошенная изнутри.

— Держитесь, — Михалыч приобнял ее на мгновение, встречаясь со мной взглядом. — У меня есть ночь, чтобы подготовить всё как надо. Мы пройдём через это. И Ассоль… Я хотел бы попросить вас завтра в первой половине дня до суда съездить к вашей матери в изолятор.

Я нахмурился.

— Это необходимо? — неужели недостаточно нервов для маленькой?

— Да, это может помочь, — друг нахмурился, смотря на часы, словно куда-то опаздывал. — Попробуйте расспросить её про вашу бабушку, Ассоль, про то, что между ними произошло. И Барс, можешь довезти её, но на глаза матери не показывайся, пусть Ассоль поговорит с ней наедине, так больше вероятность, что она откроется.

Ася подняла на него взгляд, кивнула еле заметно, но сразу отвела глаза. Я сжал зубы и приобнял маленькую за талию. Она явно стыдилась всего, что было сказано про неё.

— Обязательно позвоните после мне! А насчёт заявления в прокуратуру на этого… свидетеля, — Михалыч произнёс последнее слово с таким презрением, что оно прозвучало как ругательство, — это не пустые угрозы, Ассоль. Мы действительно подадим его. Пусть этот ублюдок знает, что так просто уже отделаться не получится.

Я переглянулись с ним, и он без слов понял, какие у меня на Агапова планы, надеюсь, друг поторопится с заявлением, потому что терпение у меня не безграничное.

Ася на эти слова только ещё ниже опустила голову, закрываясь волосами. Михаил это тоже заметил, потому что его лицо смягчилось, и он снова обнял её по-отечески, отодвигая меня и прижимая мою жену к себе.

— Всё будет хорошо. У меня большой опыт садить таких сук, я… я сейчас ещё одну малышку веду, так что можешь верить, я такие дела на раз два щелкаю, — прошептал он ей. — Верь мне, девочка.

Отпустив Асю, он кивнул мне, хлопнул по плечу, развернулся и пошёл к своей машине, доставая телефон.

Следом сразу же подбежала взволнованная Алиска, глаза её были покрасневшими, будто она плакала или сдерживала слёзы всё это время. Она молча обняла Асю, прижимая к себе, а моя жена вцепилась в неё, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Марика пока побудет у нас, — пробормотала гнусаво жена Дэна. — Они с Викусиком сейчас с няней. Не волнуйся за неё. Приезжайте, когда… когда разберётесь. Не торопитесь.

Ася кивнула в её плечо, не поднимая головы, и Алиса поцеловала подругу в щеку, потом отпустила, переводя взгляд на меня. Я кивнул ей, давая понять, что позабочусь о маленькой.

Дэн стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы куртки, лицо его окаменело. Он был на заседании, слышал всё, что говорил Агапов, и сейчас молчал, потому что если откроет рот, то, наверняка, не сможет контролировать то, что вырвется наружу. По той же причине сейчас молчал и я.

Попрощавшись с друзьями, дошли до машины, припаркованной в нескольких метрах от здания суда. Я открыл ей дверь, она села, пристёгиваясь, но не глядя на меня. Обошёл машину, сел за руль и завёл двигатель.

Ася сразу же повернулась ко мне, губы её приоткрылись, и я знал, что она сейчас скажет.

Начнёт объяснять, извиняться за то, что не рассказала раньше. Но мне не нужны были её извинения. Мне нужно было довезти её домой, дать ей время собраться, а себе — время не разнести всё к чёртовой матери.

— Кир, я должна… — начала она, но я перебил, не глядя на неё, вглядываясь только в дорогу.

— Сейчас нет, — максимально спокойно прервал её, сжимая руль. — Сейчас мы спокойно доедем домой. А там поговорим. Хорошо?

Ася замолкла, сжав руки на коленях в кулаки. Я тронулся с места, выезжая на дорогу, и мы поехали по знакомым улицам.

В голове крутились обрывки того, что я услышал сегодня в зале суда. Самодовольное лицо мерзавца, когда он рассказывал все это.

Я уже знал, что Асю изнасиловали. Но она не сказала… про деньги.

И сейчас это всплыло в самый худший момент, выставив её в глазах суда шантажисткой.

Руки на руле снова сжались. Дышать стало тяжелее, в груди нарастало давление, напряжение за грудиной отдавалось болью. Хотелось развернуть машину, поехать обратно, найти этого Агапова и просто убить.

Просто.

Убить.

Но вместо этого я вёл машину по дороге, считая до десяти, потом до двадцати, заставляя себя успокоиться. Ася нуждалась во мне сейчас. Не в разъярённом звере, который рвёт на куски от ненависти, а в муже, который будет рядом, выслушает и поддержит её.

Когда мы доехали до дома, я припарковал машину на заснеженной подъездной дорожке, заглушая двигатель. Снег шёл всё утро, и теперь лежал белым одеялом на деревьях и крыше дома. Мирная картина, которая резонировала с тем адом, что творился внутри меня.

Я повернулся к Асе, взял её руку, переплетая пальцы. Она смотрела в окно, не встречаясь со мной взглядом, растеряв всю храбрость.

— Идём.

Мы вышли из машины и прошли к дому. Я открыл дверь, пропуская её вперёд, помог снять пальто, повесил его на вешалку, сбросил своё.

Ася повернулась ко мне, снова открывая рот, чтобы заговорить, но я со вздохом шагнул к ней, прижав жену к себе, одной рукой обхватив за талию, а второй зажимая ей рот, просто чтобы остановить поток слов.

— Ещё минута, — проговорил я напряжённо, челюсти сводит от сдерживаемого гнева. — Дай мне ещё одну минуту, родная.

Она замерла в моих руках, кивнув, и я убрал ладонь, целуя в благодарность её плечо. Быстро прошёл к бару, доставая бутылку виски и стакан. Взял ещё один стакан и бутылку минералки для Аси.

Повёл Асю в свой кабинет и включил там настольную лампу, затем сел в большое кресло, откинувшись, и подтянул Асю к себе, усаживая на колени.

Она послушно устроилась боком, обвивая меня за плечи руками, положив голову на мою грудь, а я в ответ прижал ее к себе одной рукой. Так мы сидели несколько минут в тишине, слушая тиканье часов на стене.

Я потянулся, налил себе виски из бутылки на столе и выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, разлился жаром в груди, но не принёс облегчения. Поставил пустой стакан обратно, утыкаясь лицом Асе в грудь, зарываясь в ткань её платья, вдыхая любимый запах.

Ей нужно это рассказать. Мне нужно это услышать. Но как же я не хотел слушать. Как же не хотел знать подробности того, что с ней сделали. Но я должен, иначе всю жизнь буду терзать себя за слабость, а этот кирпич так и останется между нами.

Ася шевельнулась в объятиях, пальцами прошлась по моим волосам, поглаживая, неосознанно пытаясь успокоить.

— Я не хотела подставлять Михаила, — прошептала она наконец, прерывая молчание. — Не подозревала, что такое может всплыть в суде. Если бы только подумала… я бы предупредила, я бы…

Я поднял голову, взяв её лицо в ладони и заставляя посмотреть на меня.

— Конечно, знать заранее всегда выгоднее, — мягко согласился, запрещая злости прорываться в словах. — Но я понимаю, почему ты не рассказала. Понимаю, маленькая. Ты защищала себя единственным способом, который знала — молчанием.

Ася смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых были страх и благодарность, смешанные в равных пропорциях.

— Ты не обязана говорить мне сейчас, — добавил, смахивая ресничку со щеки. — Если не хочешь, если не готова. Мы можем просто…

— Нет, — быстро перебила она, мотая головой, отчего пару прядей хлестнули меня по лицу. — Я должна. Иначе это будет стоять между нами. И я… я не прощу себе, если это повлияет на опеку. Если из-за моего молчания мы потеряем Марику.

Я слабо улыбнулся, целуя ее мокрые от сдерживаемых слез глаза.

— Ты же понимаешь, что это ничего не изменит для меня? — спросил, вглядываясь в карие глаза. — Что бы ни случилось тогда, как бы это ни выглядело. Я люблю тебя независимо от того, что было в прошлом. Ничто не изменит этого, любимая.

Слеза все же скатилась по её щеке, и я поймал её губами, целуя солёную дорожку.

— Но… рассказать это Михаилу, — Ася зажмурилась, — я не смогу. Не могу смотреть ему в глаза и… и произносить это вслух. Только тебе, Кир. Только ты должен знать всё. Дальше… дальше скажи ему все, что понадобится, но только не я…

— Тогда расскажи мне, родная, — прошептал в её потрескавшиеся губы. — Я слушаю. И что бы ты ни сказала, я буду здесь. Я всегда здесь. И я слушаю тебя.

Ася кивнула, собираясь с силами. Потом она открыла глаза, посмотрев на меня, но в её взгляде была такая невыразимая боль, что захотелось завыть от того, что не могу просто заставить ее забыть.

— Пять лет назад, — начала она дрожащим голосом, — после… первой ночи в кабинете, куда я пришла из-за…

И она рассказала.

* * *

Следующий отрывок может быть тяжелым для восприятия,

но не имеет детализированных описаний.

Берегите себя, дорогие!

5 лет назад. Спустя 2 недели после.

Две недели я не выходила из комнаты в общежитии.

Не то чтобы пряталась — хотя, наверное, именно это я и делала. Пряталась от мира, от людей и от самой себя. Лежала под одеялом, смотрела в потолок с его разводами от протечек, и пыталась не думать. Пыталась не вспоминать.

Но память не спрашивает разрешения. Она приходила по ночам, в те редкие часы, когда удавалось задремать, и показывала одно и то же: его лицо, нависающее сверху, его руки и голос, мерзкий, влажный шёпот, от которого хотелось разодрать собственные уши.

Я просыпалась с криком, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить соседей, и лежала, смотря в темноту, пока сердце не переставало болезненно сжиматься.

Единственное, что удерживало меня на этой стороне, не давая провалиться в чёрную бездну окончательно, была мысль о Марике. Она выжила. Операция прошла успешно. Врачи сказали, что через пару месяцев, если реабилитация всё пойдёт хорошо, сестрёнка сможет жить нормальной жизнью. Эта мысль была якорем, за который я цеплялась обеими руками, когда волны отчаяния захлёстывали с головой.

Когда две недели отпуска за своей счёт закончились, я встала с кровати, приняла душ и оделась. Всё как в тумане, как будто наблюдала за собой со стороны.

Потом села за стол, взяла лист бумаги и аккуратным почерком вывела: «Прошу уволить меня по собственному желанию с…».

Это был конец. Я закрывала эту страницу своей жизни. Никогда больше не переступлю порог этого места, никогда не увижу его. Никогда!

В кафе я пришла рано утром, когда город только просыпался, а по улицам ещё плыл предрассветный туман, смешанный с выхлопными газами редких машин. Надеялась застать только секретаршу — пожилую женщину, которая обычно приходила первой открывать кабинет.

Отдать ей заявление и уйти. Раствориться и исчезнуть.

Но когда я поднялась на второй этаж, коридор был пуст вместе с приемной. Секретаря не было. Я растерянно замерла у двери с номером 301, сжимая в руках конверт, и думала: положить под дверь? Или…

Но… дверь распахнулась.

Он стоял на пороге. Юрий Викторович. В том же костюме, что две недели назад, либо мне это показалось с перепуга, с той же блямбой на галстуке, которую я запомнила ещё с того вечера.

И на его лице была не та ласковая масляная улыбка, что две недели не покидала мои сны, а настоящая ненависть.

— А, Ас-с-с-соль, — шипяще протянул он так, словно бы ждал этого момента. — Наконец-то соизволила появиться. Думала, что можешь просто исчезнуть?

Я попятилась, сжимая похолодавшие вмиг пальцы на заявлении.

— Я… я принесла заявление на увольнение…

— Увольнение? — Юрий с презрением усмехнулся. — Ты думаешь, всё так просто? Взяла деньги и свалила?

Он метнулся вперёд, я даже не успела отшатнуться. Пальцы сомкнулись на запястье и впились в кожу. Тот самый захват, от которого я ещё долго буду шарахаться. Потому что память тела окажется сильнее любых доводов рассудка, что не все мужчины такие.

— Отпустите! Никогда не трогайте меня!

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но Юрий уже тащил меня в кабинет, захлопывая дверь ногой. Щелчок замка перемкнул все внутри — тот же самый щелчок, что и две недели назад.

Я снова в ловушке.

— Ты игнорировала мои звонки, — прошипел он, толкая меня к дивану. — Две недели я пытался до тебя дозвониться, а ты не брала трубку. Думала, что я просто отпущу тебя вот так?

Я упала на диван, Юрий навис надо мной, от него несло табаком, запах, который теперь навсегда стал для меня запахом ужаса.

— Я же сказал тебе тогда — помню я своих. Ты теперь моя, лапочка. И будешь приходить, когда я позову. Понятно⁈

— Нет! — отмерев, завопила я, пытаясь оттолкнуть его, вцепиться ногтями в его лицо, хоть что-то, но вырваться любой ценой. — Нет, оставьте меня в покое!

Он рассмеялся, этот смех был страшнее любых его угроз. Тогда Юрий схватил меня за волосы, запрокинув голову.

— Кричи, не кричи, — пропел он почти мило. — Никто тебя не услышит. Здание пустое. Мы здесь совсем одни, технический день, забыла?

Я всхлипнула от ужаса, а мужчина потянулся к мини-бару, достал знакомую бутылку минеральной воды. Похожую на ту, что давал мне в прошлый раз. Но я уже знала, что скрывается за этой безобидностью. Не была уверена, но чувствовала всем нутром.

— Сейчас выпьешь, успокоишься, и мы хорошо проведём время, — пробормотал он, откручивая крышку.

Я не знаю, откуда взялись силы, может, из того отчаяния, что граничит с безумием, но я забилась в его тисках, заколотила руками и ногами во все стороны, отчего он на мгновение ослабил хватку. Локтем со всей дури врезала ему в челюсть. Юрий зашипел, разжимая пальцы.

Я рванулась в сторону, пытаясь вскочить с дивана и добраться до двери. Его рука с бутылкой качнулась, вода выплеснулась на ковёр, а следом бутылка упала и покатилась по ковру, разливая последние остатки.

— Ты знаешь, сколько это стоит⁈ — взревел Юрий с бешенством, граничащим с помешательством. Он схватил меня за плечи, да встряхнул так, что у меня клацнули зубы. — Она последняя! Последняя, тварь!

Тогда он потащил меня к столу, прижал животом к поверхности, и я снова увидела этот стол, тот самый, на котором две недели назад оставила часть себя. Я слышала, как открывается ящик, грохот шарящей в поисках чего-то руки. Юрий схватил меня за волосы, запрокинул голову назад до хруста в позвонках, другой ладонью сжал челюсть, насильно разжимая зубы.

Мелькнуло что-то белое, и он запихнул мне это в рот, протолкнул мясистыми пальцами глубоко в глотку до рвотного рефлекса. Таблетка⁈

— Глотай, — прошипел он мне в ухо, зажимая нос и рот одновременно. — Глотай, сейчас-сейчас, тебе будет хорошо, обещаю…

Воздух кончился. Лёгкие уже горели огнём. Таблетка царапала гортань, не желая проваливаться внутрь. Я пыталась оттолкнуть руку, била локтями назад, но он держал крепко, как удав, сжимающий кольца вокруг жертвы.

И в какой-то момент инстинкт самосохранения сработал. Тело сильнее разума. И я проглотила.

Таблетка провалилась внутрь, царапая пищевод на прощание.

Юрий отпустил меня, и я закашлялась, хватая ртом воздух, давясь и задыхаясь. Слёзы потекли из глаз, смешиваясь со слюной, стекающей по подбородку.

— Вот так, лапочка, — прошептал он, и только что душившая меня ладонь, теперь поглаживала по спине, словно утешая. — Вот и умница. Видишь, как просто?

Мир стремительно поплыл. Краски стали ярче, почти ядовитыми. Звуки приглушились, доносились сквозь толщу воды. Тело наливалось свинцом, становилось чужим и неподъёмным.

Я смотрела на свои руки и не узнавала их, они были моими и одновременно не моими, как будто принадлежали кому-то другому.

— На колени, — скомандовал голос.

И я опустилась. Сама. Тело подчинилось без моего участия, как будто кто-то другой дёргал за ниточки. Я стояла на коленях на том же ковре, что и две недели назад, и смотрела на его ботинки, начищенные до блеска. В них отражался свет от окна.

Пощёчина обожгла щёку. Голова мотнулась в сторону от удара, во рту металлический привкус.

— Это за то, что разлила, — пояснил голос, делая замечание провинившейся собачке.

А дальше… дальше был кошмар, что и прежде. Но на этот раз он был ещё страшнее, потому что я знала, что будет. Знала каждое движение, каждое прикосновение и слово — и не могла ничего изменить.

Могла только ждать, пока это закончится, отсчитывая секунды внутри себя, прячась в расщелине сознания, где меня не мог достать никто.

Его голос. Его тело, наваливающееся и проникающее. И это предательство собственного тела, которое опять откликалось на боль извращённым удовольствием, заставляя меня ненавидеть себя ещё сильнее, чем его.

Потому что если бы тело не откликалось, если бы я могла просто лежать и не чувствовать — может быть, это было бы легче перенести. Но эта подлая физиология…

Когда монстр закончил, я лежала на ковру, не в силах пошевелиться. Он неторопливо оделся, и с чувством выполненного долга закурил, стоя надо мной и стряхивая пепел куда-то в сторону.

— В следующий раз отвечай на мои звонки, — посоветовал он. — Иначе будет хуже. Ты меня поняла?

Я не ответила. Я даже не знала, могу ли говорить. Умею ли я говорить?

Он, кажется, и не ждал ответа. Просто ушёл, хлопнув дверью, и щелчок замка прозвучал уже с другой стороны.

Я осталась одна.

Не знаю, сколько я пролежала там. Может, час, может, два, время потеряло всякий смысл. Действие таблетки постепенно отпускало, тело возвращалось ко мне, а вместе с ним возвращалась и боль.

Физическая — в каждом сантиметре тела.

И душевная — та, что была в тысячу раз сильнее.

Я кое-как оделась. Несгибаемым ещё пальцами застегнула пуговицы и натянула пальто. Вышла в коридор, спустилась по лестнице, прошла через пустой зал кафе.

На улице падал мокрый снег. Я шла к остановке, а по пути люди шарахались от меня в стороны, наверное, вид у меня был тот ещё. Мне было всё равно.

В автобусе я сидела у окна, смотрела на проплывающий мимо город и думала об одном: о Марике.

Через пару месяцев она будет здорова, и это единственное, что имело значение. Всё остальное — просто цена. Кровь, слёзы — просто цена, которую пришлось заплатить за её жизнь.

На этот раз я поехала в отделение полиции и написала заявление. Следователь задавал какие-то вопросы, заполнял протокол. Потом меня отправили к врачу, брали анализы, осматривали, снова расспрашивали. Всё как в тумане, все по кругу, как будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я просто наблюдала.

Но на улице, когда я вышла из участка, меня схватили и потащили в переулок. Толкнул меня к стене, приближаясь. Усмехнулся.

— Не дёргайся, — прошептал. — Дело закроют, ты же понимаешь? С этой маленькой таблеткой у тебя никаких следов насилия и не осталось. — Я слабо нахмурилась, воспоминания запись в заключении осмотра. Там… было сказано, что не найдены разрывы и сопутствующие насилию травмы. Но… — Но я могу сделать так, что ты получишь хоть что-то. Скажем… двести тысяч. Прямо сейчас.

Я смотрела на него и видела перед собой не человека — а чудовище в человеческой коже. Он всё улыбался.

— Подумай о сестрёнке, — продолжал монстр. — Ей же нужен уход после операции, да? Реабилитация… Я узнал… Лекарства, нормальное питание. Процедуры. А так ты останешься ни с чем. Дело закроют, у тебя будет пятно в биографии, и денег не будет. Ни копейки. И сестренка помрет…

Я знала, что это ловушка, что я предаю себя, продаю свою боль. Знала, что после этого уже никогда не смогу смотреть на себя в зеркало без отвращения.

Но я думала о Марике. О её крошечных пальчиках, вцепившихся в мой палец в роддоме. О её улыбке, когда я первый раз взяла её на руки. О том, как она будет расти, как пойдёт в школу, как станет взрослой — если выживет. Если у неё будет нормальная жизнь. Если у неё будет шанс.

Подписала отказ от претензий. Написала, что всё было по обоюдному согласию, что я оговорила его из мести, и забрала заявление. Следователь посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. Подписал, поставил печать.

Деньги монстр передал в том же переулке, сунув толстую пачку в карман моей куртки.

Я кинулась прочь и села на скамейку только в нескольких кварталах от участка, долго так сидела, глядя на серое небо, с которого моросил всё тот же дождь. Деньги жгли карман.

К вечеру я вернулась в общежитие, поднялась к себе. Села на кровать, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в стену.

Можно смыть всё снаружи. Можно сделать вид, что ничего не было. Можно даже убедить себя, что это была просто сделка, цена за жизнь сестры. Но та Тварь, что родилась во мне в тот вечер, останется со мной навсегда.

И я буду носить её в себе, прятать ото всех, делать вид, что её нет. Но она будет просыпаться по ночам, смотреть на меня моими же глазами и шептать: «Ты продалась».

Завтра начнётся новая жизнь. Жизнь, в которой я буду делать вид, что всё хорошо, жизнь, в которой я буду работать и растить Марику. Жизнь, в которой никто никогда не узнает, какая я на самом деле.

Но та наивная и нежная часть меня, что умерла за последние недели во мне, — я буду помнить её всегда…

* * *

Кир

Ася давно замолчала, сжавшись в комок у меня на руках. Я же сидел неподвижно.

Он изнасиловал её дважды.

Напоил.

Избивал.

Угрожал.

Счёт растёт…

Я потянулся, налил себе ещё виски, выпил залпом, стараясь потушить этим огонь внутри. Но алкоголь не помогал. Ничто не помогало.

Всё это сегодня был использован против моей жены, чтобы выставить неудачной кандидатурой для опеки и удочерения.

Я поднялся вместе с Асей на руках. Она не сопротивлялась, обессиленно уткнувшись лицом мне в шею. Быстро отнес её в нашу спальню, уложил на кровать и укутал одеялом.

Вышел в коридор и набрал Дэна.

— Барс? — он ответил после первого гудка.

— Я заеду за Марикой часа через четыре, — сказал, едва разжимая сведённые челюсти. — Мне нужно побыть рядом с Асей. Не доставит неудобств?

— Без вопросов, — Дэн не стал ничего спрашивать, и я был благодарен за это. — Держись, брат.

Сбросил вызов, возвращаясь в спальню, положил телефон на тумбочку. Скинул свитер и лёг рядом с Асей, притягивая её к себе. Она свернулась клубочком, прижимаясь ко мне. Её ледяные губы касались моей груди.

— Ты не виновата, — пробормотал, то что рвалось. — Слышишь меня? Ты ни в чём не виновата.

Она кивнула.

— Ты сделала всё, что могла, — убрал волосы с её лица. — Всё, что было в твоих силах. И ты спасла Марику.

Ещё один кивок, мокрые слезы покатились по моей коже, падая с ее ресниц.

С рыком выдохнул и подхватил жену, укладывая сверху на себя, задрал ее платье, аккуратно снимая через голову, маленькая подчинилась. Вот так… Прижал ее к себе, кожа к коже. Запустил пальцы в рыжые локоны.

— Я люблю тебя, — прошептал.

— Спасибо, — выдохнула родная.

— За что, маленькая?

— За любовь.

Я обнял её крепче, зарываясь лицом в волосы, вдыхая запах, который стал для меня домом. Завтра ей предстоит встреча с матерью, следующее заседание, Ася выдержит, она сильная, какой бы слабой она не была.

А Агапов… он заплатит.

Не сегодня. Не завтра.

Но заплатит за каждую слезу моей девочки. За каждый приснившийся страшный сон. За каждый шрам на её душе. За каждое «прости» и «спасибо», которые она говорила мне вместо того, чтобы просто быть любимой без всяких условий.

Он заплатит сполна…