Глава 64 · Заглуши во мне чужой голос

Ася

— Я пошла.

Кир перехватил мою руку, когда пальцами я уже коснулась ручки двери, он развернулся ко мне корпусом и прижал ладонь к своей щеке. Щетина царапнула кожу, но это ощущение было приятным, возвращающим в реальность из тревожного тумана, в который я погружалась с каждой минутой приближения к этому месту.

— Маленькая, давай я тебя провожу внутрь, — предложил он, и хотя голос его звучал спокойно, я слышала беспокойство в каждом слоге.

Я покачала головой, переплетая с ним пальцы.

— Это ни к чему, правда. Лучше подожди меня здесь, а не… — я покосилась на серое здание с решётками на окнах. — Я сразу прибегу к тебе, как только закончу.

Барс нахмурился, явно не в восторге от перспективы отпустить меня одну, но я не дала ему возразить. Потянулась через центральную консоль между сиденьями, положив обе ладони на его плечи, ощущая под пальцами тепло его тела сквозь ткань свитера, и коснулась губами его губ. Поцелуй получился медленным, я провела языком по нижней губе, почувствовав, как Кир напрягся под моими руками.

Когда я отстранилась, он вместо слов притянул меня обратно, прижав к своей груди и зарывшись носом в волосы.

— Будь аккуратнее, маленькая, — пробормотал Барс мне в макушку.

Я кивнула в ответ, не отстраняясь ещё несколько секунд, убирая в себя его силу. Потом всё-таки заставила себя отодвинуться, открыть дверь и выйти из машины. Трудно снова становится самостоятельной, когда тебя носят на руках, когда ты привыкла, что рядом всегда стоит Кирилл Барсов.

Холодный ветер пробрался под воротник пальто, заставляя поёжиться. Я плотнее запахнула пальто, перекинула сумочку через плечо и пошла к зданию.

СИЗО представляло собой типичное подобному строение — серый бетон, узкие окна с решётками, вышка с прожектором в углу территории. Место, которое я никогда не думала, что посещу. Место, где сейчас находилась моя мать.

Входная дверь скрипнула, когда я толкнула её, впуская меня в небольшой вестибюль с облупившейся краской на стенах. За толстым стеклом сидел охранник в форме, листающий какую-то газету.

Я подошла к окошку, доставая паспорт.

— Здравствуйте, я на свидание к Павловой Светлане.

Охранник не спеша оторвался от газеты, взял документ и пробил что-то в компьютере. Его пальцы медленно стучали по клавиатуре, и каждая следующая секунда тянулась бесконечно долго.

— Документы в порядке. Пройдите через металлоискатель, оставьте все личные вещи в камере хранения. Телефон, сумку, украшения, ремень, если есть. Всё металлическое.

Я кивнула и прошла к металлоискателю. Сняла цепочку от Кира на Новый Год, оба кольца, вытащила телефон, положила и сумочку в пластиковый лоток. Прошла через рамку — она промолчала. Охранник просканировал меня ручным детектором для верности, затем кивнул на дверь справа.

— Третья комната по коридору. Пятнадцать минут. Инструктаж вам там дадут.

Я взяла номерок от камеры хранения, сунула его в карман пальто и пошла по указанному коридору. Стены здесь были выкрашены в знакомый всем больничный зелёный цвет, который должен успокаивать, но вместо этого вызывал тоску и тревожность из-за стойкой ассоциации с чем-то казённым и бюрократическим. Линолеум под ногами был стёрт до дыр в некоторых местах.

У третьей двери стояла сотрудница в форме.

— На свидание к Павловой? — спросила она без особого интереса.

— Да.

— Слушайте внимательно. Пятнадцать минут, ни минутой больше. Разговор через стекло, по телефонной трубке. Никаких передач, никаких попыток физического контакта. Если заключённая ведёт себя неадекватно или кто-то из вас нарушает правила, свидание прерывается немедленно. Всё понятно?

— Да, понятно.

— Проходите.

Она открыла дверь, впуская меня в небольшую комнату, разделённую стеклом. С моей стороны — пластиковый стул, телефонная трубка, висящая на стене. С другой — такой же стул, такая же трубка. Всё остальное пространство занимало стекло с царапинами, через которое тысячи людей смотрели на своих родных, превратившихся в заключённых.

Я села, положив руки на колени, и попыталась унять дрожь, которая пробежала по телу. Не от холода вовсе, в комнате было даже душно. От того, что я не знала, чего ожидать от этого разговора.

Сколько времени прошло с тех пор, как я видела мать трезвой? Не под кайфом, не в алкогольном угаре, не в том странном промежуточном состоянии, когда человек физически присутствует, но сознание его блуждает где-то в других измерениях.

Годы? Может, больше десяти лет? В моих воспоминаниях она всегда была либо пьяной, либо накачанной чем-то, либо находилась в том ужасающем состоянии ломки, когда из человека выползало наружу всё дерьмо и гниль.

Дверь напротив открылась.

Охранник ввёл женщину в наручниках. Серая тюремная роба мешковато висела на её фигуре, волосы были коротко острижены, видимо, при поступлении. Наручники щёлкнули, когда охранник снял их, и женщина потёрла запястья, прежде чем медленно пройти к стулу и сесть передо мной.

Я смотрела на неё и не узнавала.

Это была моя мать. И одновременно — совсем не она.

Волосы, хоть и короткие, были непривычно чистыми, аккуратно зачёсаны назад. Лицо без следов алкоголя, кожа бледная, но здоровая, без желтизны и отёчности, что я привыкла видеть за жизнь. Глаза ясные, без мутного тумана, который застилал их годами. Губы поджаты, руки, когда она положила их на столешницу перед собой, не тряслись.

Она смотрела на меня, и я смотрела на неё, и время замерло в этой паузе. Воспоминания мелькали в голове — далёкое смутное детство, когда мама ещё была мамой, когда читала мне сказки на ночь, когда заплетала косички перед садиком, когда улыбалась. До того, как всё покатилось под откос, до того, как она выбрала бутылку вместо дочерей.

Мама первой потянулась к трубке. Я, словно в зеркальном отражении, повторила это движение, прижимая пластик к уху. Послышался лёгкий треск помех, но голос проходил достаточно чётко.

— Здравствуй, Асенька, — произнесла она. В ее голосе не было хрипоты от сигарет и спиртного. Просто усталость. Бесконечная усталость.

Я сглотнула ком в горле.

— Привет… мама.

Слово вырвалось прежде, чем я успела его обдумать, и я тут же пожалела.

Мать закрыла глаза на мгновение, и по её лицу прошла гримаса боли, словно это простое слово причинило ей страдание. Потом выдохнула и открыла глаза, в них блестели непролитые слёзы.

— Я не ожидала тебя увидеть, — призналась она. — Думала, ты вычеркнула меня из жизни. И… и ты была бы права.

Я молчала, не зная, что на это ответить. Часть меня хотела согласиться, сказать, что да, я вычеркнула, что её больше нет в моей жизни. Но другая часть, та маленькая девочка, что всё ещё жила где-то глубоко внутри, хотела услышать объяснения. Извинения. Хоть что-то, что могло бы объяснить все эти годы ада.

— Как ты? — спросила мать, вопрос прозвучал нелепо в этих обстоятельствах, но она, похоже, не знала, с чего ещё начать, хотя начинать сейчас должна была я.

— Нормально, — коротко ответила, не желая вдаваться в подробности.

— Марика… как Марика? — в её голосе послышалась тревога.

— Марика хорошо, — пробормотала чуть мягче. — Она у моих друзей, пока я тут.

Мать кивнула, по щеке ее скатилась слеза.

— Это… это хорошо. Я так рада. Так рада, что с ней всё в порядке. Что с вами все хорошо.

Мы снова замолчали. Я смотрела на эту женщину и пыталась найти в себе хоть какие-то чувства — жалость, сочувствие. Но внутри была только пустота, выжженная годами разочарований.

— Ты похудела, — заметила мать, разглядывая меня через стекло. — И… и взрослее стала. Красивая такая.

— Я давно взрослая, — сухо отрезала.

— Да, конечно. Прости. Я просто… — она провела рукой по коротким волосам. — Я не знаю, как с тобой говорить. Не знала никогда, наверное. А сейчас тем более.

— Тогда давай начну, — предложила я, собираясь перейти к делу. Но вместо вопроса про бабушку из меня вырвалось другое: — Почему, мам? Почему вы с отцом продали Марику?

Спросила на удивление спокойно, без крика, как спрашивают о чём-то неизбежном и давно известном, требуя только подтверждения. Мать вздрогнула, словно я ударила её. Она отвела взгляд в сторону, на серую стену, и несколько секунд молчала.

— Я не продавала её, — выдавила она наконец.

— Мама, пожалуйста, — я покачала головой. — Просто скажи… почему? Денег на дозу не хватало?

Резкость моего вопроса заставила её поднять голову и посмотреть мне в глаза.

— Нет, — твердо ответила она. — Не из-за денег. Или… не только. Ася, я не знала. Не знала, куда её на самом деле отдают.

— Что ты имеешь в виду?

Мать приложила ладонь к стеклу, ее пальцы подрагивали на нем.

— Вячеслав… отец… он… Пришёл однажды вечером и сказал, что у него есть знакомые — хорошая семья, которая не может иметь детей. Говорил, что они хотят удочерить девочку, что дадут ей всё, образование, нормальную жизнь.

Она замолчала, но я ждала продолжения.

— И я… я поверила, — уже тише продолжила мама, словно стыдясь своих слов. — Потому что хотела поверить. Хотела, чтобы хоть у одного ребёнка была нормальная жизнь. Чтобы Марика не росла в том, что мы создали. Чтобы она не видела нас пьяными, не голодала, не мёрзла зимой, когда мы пропивали деньги на отопление. Я правда думала… думала, что делаю для неё лучше.

— А деньги? — я прищурилась. — Это тоже была часть «заботы» о Марике?

Мать поджала губы.

— Вячеслав сказал, что семья предлагает помощь. Что это… компенсация за документы, за оформление. Что это нормально. И да, нам нужны были деньги. Мне нужна была доза, ему — выпивка. Но я клянусь тебе, Ася, — она снова прижала ладонь к стеклу, — если бы я знала, что на самом деле её продают туда… я бы никогда не согласилась. Никогда!

Я все смотрела на неё и пыталась понять, правда это или очередная ложь наркоманки, которая скажет что угодно, чтобы выглядеть лучше.

— Когда я пришла в себя и узнала правду, было уже поздно, — продолжала она. — Меня с Вячеславом арестовали, Марику ты вернула… Боже, когда я услышала, что ты нашла её, забрала… я не могла поверить. Ты такая маленькая, а такая сильная. Сильнее, чем я когда-то была.

— Ты всё равно виновата, — пробормотала упрямо, отводя взгляд, но все внутри скукожилось от тоски и грусти. — Ты участвовала в этом. Ты тоже взяла деньги.

— Виновата, — спешно согласилась мать, опуская руки. — Виновата во всём! В том, что пила. В том, что кололась, в том, что не защитила вас с Марикой от отца. В том, что не была матерью, когда вы нуждались во мне. И я понесу наказание. Уже несу. Каждый день здесь, в трезвом уме, — это наказание, потому что я помню всё, что делала. И не могу себе этого простить.

Я молчала, проговаривая раз за разом ее слова. Хотела почувствовать жалость, желание простить. Но не могла. Слишком много боли, слишком много материнских предательств стояло между нами. Ее манипуляция мною, чтобы подтолкнуть меня к… тому, на что я пошла с Агаповым… это оставило пропасть между нами, которую я никогда не захочу перешагнуть ей навстречу.

— Надеюсь, у вас теперь будет всё хорошо, — добавила мать сквозь слезы. — У тебя и у Марики. Вы заслуживаете… счастья. Особенно ты.

Я кивнула, массируя переносицу пальцами. Невыносимо это слышать. Слишком поздно и слишком больно. Пора переходить к тому, зачем я сюда пришла.

— Мама, я здесь не только поговорить. Мне нужна… твоя помощь.

Она выпрямилась, нахмурившись, и поддалась вперед.

— Что… чем я могу помочь?

— Сейчас идёт судебное дело, — начала я. — По опеке и удочерению Марики. Адвокат мужа…

— Ты вышла замуж? — перебила мать, на её лице появилась искренняя радость. — Правда? Это… это замечательно, Асенька. Кто он?

— Не важно, — отмахнулась я. Родительского благословения мне точно не надо от нее. — Важно другое. Адвокат моего мужа считает, что информация от тебя может помочь делу. Дело в том, что… бабушка тоже претендует на опеку. Она подала заявление и сейчас мы в суде…

Грохот оглушил меня.

Мама так резко вскочила, что стул опрокинулся назад, ударившись о бетонный пол. Я вздрогнула от неожиданности, отшатываясь от стекла, когда мать напротив прижалась обеими ладонями к перегородке, и её лицо настолько исказилось, что я едва узнавала его.

Это был не гнев.

Не злость.

В ее глазах был… ужас.

— Что ты сказала⁈ — прошипела она в трубку с нотками истерики.

Я нахмурилась, силясь понять происходящее.

— Что бабушка, твоя мать, Элоиза Кострова, тоже претендует на опеку над Марикой. И адвокат сказал, что нужно…

— Не-е-ет, — почти простонала мама. — Нет. Только не она. Боже, только не она…

Меня заклинило, но я уже совершенно ничего не понимала.

— Что? Почему… Мам, я не понимаю. Она же твоя мать. И у нее довольно сильные шансы, есть деньги, возможности…

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ЕЁ ДЕНЬГИ! — заорала она так, что я снова вздрогнула, подпрыгивая на стуле. — ОНА НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ РЯДОМ С МАРИКОЙ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ⁈ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ОТДАВАЙ ЕЁ ЕЙ!

Охранник, стоявший у двери, дёрнулся было с места, но пока не вмешивался, внимательно смотря на нас.

— Но почему? — я старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось, такая реакция… не такое я ожидала тут получить. И я произнесла вслух то, в чем уже сама начала сомневаться. — Объясни мне. Может, она права, может, у неё действительно больше возможностей дать Марике хорошую жизнь, чем…

— НЕТ! — мать ударила кулаками по стеклу, ещё и ещё, этот звук приглушенно разносился по маленькой комнате. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КАКАЯ ОНА!

— Тогда объясни мне! — в ответ повысила я голос, пытаясь достучаться до неё. — Скажи же мне, что не так! Дай мне хоть какую-то подсказку, которую я смогу использовать в суде!

— ПОКЛЯНИСЬ! — мама прижалась к стеклу лицом, слёзы ручьями текли по её щекам. — ПОКЛЯНИСЬ МНЕ ПРЯМО СЕЙЧАС, ЧТО НЕ ОТДАШЬ МАРИКУ ЕЙ! КЛЯНИСЬ, АССОЛЬ!

Время поджимало, охранник уже шёл к ней.

— Я не могу просто поклясться, не понимая почему! — попыталась я надавить на нее, вцепившись в столешницу, хоть как-то достучаться до неё. — Дай мне повод! Скажи, что произошло между вами! Что она сделала⁈

— ОБЕЩАЙ! — визжала мать, но руки охранника уже схватили её за плечи, насилу оттаскивая от стекла. — Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ! ЗАПРЕЩАЮ ОТДАВАТЬ МАРИКУ ЕЙ! ДЕЛАЙ ЧТО УГОДНО, ИДИ КУДА УГОДНО, ПЕРЕСПИ С КЕМ УГОДНО, НО НЕ СМЕЙ ОТДАВАТЬ ЕЁ!

На меня словно ушат отходов вылили последней фразой. Я закусила губу, убеждая себя, что это у нее просто эмоции. Но я словно снова оказалась в свои девятнадцать с телефоном у уха, где мне говорят про деньги на операцию Марике.

Больно.

Второй охранник вбежал в комнату, помогая первому, потому что мама сопротивлялась, пыталась вырваться, она всё ещё кричала что-то. Я видела, как её тащат к двери, как она извивается в их руках, но внутри все покрылось корочкой льда.

— ОБЕЩАЙ МНЕ! — последний рёв перед тем, как дверь захлопнулась, отрезая все звуки.

Тишина обрушилась на меня. Я сидела, всё ещё вцепившись в трубку, и смотрела на пустой опрокинутый стул на полу, на следы от пальцев на стекле.

Что… что только что произошло?

Сотрудница вошла в мою половину комнаты с абсолютно бесстрастным лицом, словно она видела подобное сотни раз.

— Свидание окончено. Пройдёмте, гражданка Барсова.

Я встала на негнущихся ногах, положила трубку на место и молча последовала за ней обратно по коридору. Забрала свои вещи из камеры хранения, прошла через выход. Почти не почувствовала мороза, хотя даже не надела пальто.

В голове крутилась одна и та же картинка: лицо матери, искажённое ужасом. Её слова… Что могло так напугать женщину, которая годами жила в аду собственного изготовления? Что могло быть страшнее наркотической зависимости, тюрьмы и потери детей?

Я шла к стоянке, ноги несли меня сами, пока мозг лихорадочно пытался найти объяснение. Элоиза. Женщина, которую я видела всего два раза в жизни, в том кафе и на суде. Властная и уверенная в себе. Что она сделала моей маме и своей дочери? Что могло вызвать такую реакцию спустя лет двадцать?

Кир заметил меня, когда я была ещё в метрах десяти от машины, открыл дверь и вышел навстречу, преодолевая метры быстрым шагом. Я ускорилась, почти побежала к нему. Барс раскрыл объятия.

Он перехватил меня на лету, сильные руки сомкнулись вокруг талии, поднимая над землёй на мгновение, прежде чем опустить обратно и прижать к себе. Я утонула в этих объятиях, уткнувшись лицом в его грудь, вдыхая родной запах. Пальцами вцепилась в ткань свитера на его спине, сминая кашемир в кулаках.

Наконец-то. Наконец-то он рядом.

Кир молчал, только обнимал меня всё крепче, одну руку положил мне между лопаток, вторая скользнула в волосы, запутываясь в прядях. Мы стояли посреди стоянки перед СИЗО, и мне было всё равно, кто смотрит, кто проходит мимо.

Фраза матери всё ещё гудела в ушах. «Переспи с кем угодно, но не смей отдавать её». Словно я снова в подсобке кафе, снова слушаю, как мне объясняют цену жизни сестры. Словно всё, чем я могла заплатить за что-то важное, всегда сводилось к одному и тому же.

Продать тело.

Словно это все, что во мне есть ценного.

Но здесь, в руках Кира, эти слова теряли силу. Здесь я была не товаром и не средством оплаты. Здесь я была просто его женой, которую он обнимал, потому что она нуждалась в нём.

Муж отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Он видел, конечно видел мое состояние, беспокойство легко читалось в нем. Пальцы его выскользнули из моих волос, погладили по щеке, приподняли подбородок.

— Идем в тепло, родная, — прошептал он, выхватывая из рук мое пальто и помогая его надеть.

Открыл переднюю дверь и сам опустился на край сиденья, широко расставив ноги. А после притянул меня к себе за бёдра, усаживая боком на колени. Я устроилась удобнее, обхватывая его шею руками, а Кир обвил мою талию одной рукой, вторая же легла на мою ногу чуть выше колена.

Ладонью Барс медленно скользнул вверх по чулку, останавливаясь на середине бедра, пальцы слегка сдали меня, потом огладили обратно вниз, к краю сапога.

— Рассказывай, маленькая.

Я выдохнула ему в шею, укладывая слова в связный порядок.

— Она… Она была трезвой. Первый раз за… не помню даже, сколько лет. Узнала её с трудом.

Кир кивнул, продолжая скольжение вверх-вниз по ноге, пальцы рисовали невидимые узоры через ткань.

— Говорили сначала о… продаже Марики. Мама сказала, отец представил ей удочерение совсем по-другому. Будто бы она не понимала, куда на самом деле отдают сестру.

— Ты веришь ей?

Я задумалась, перебирая в памяти не слова. Но ещё внутри потеплело от того, что он интересовался именно моим мнением, а не ставил сразу все под сомнение. Провела ладонью от груди до торса, скользя по кубикам над свитером.

— Не уверена, если честно, но выглядела она искренней. Раскаивающейся, наверное. Но сейчас это уже неважно.

— А что важно?

— Я спросила её про бабушку. Про Элоизу. Сказала, она тоже хочет опеку, и…

Замолчала, вспоминая лицо матери в тот момент.

— И?

— Она сорвалась… Кир, если бы ты видел… такого страха я никогда у неё не видела. Мама била кулаками по стеклу, кричала, чтобы я поклялась никогда не отдавать Марику Элоизе. Охранники силой её уводили, а она всё вырывалась…

Рука Кира замерла на моём бедре.

— Она объяснила, в чём дело?

— Нет. Вот именно! Никаких объяснений, только истерика и крики. Словно одно упоминание бабушки сломало её, хотя до этого она была спокойной, грустной, но спокойной.

Кир несколько секунд молчал, задумчиво возобновив поглаживания. Наконец, он пробормотал:

— Надо всё рассказать Михалычу. Может, он найдёт зацепку, выяснит, что стоит за такой реакцией. Столько лет прошло, а она до сих пор…

Фраза повисла незаконченной, но я поняла. Прижалась к его виску, закрывая глаза.

— А если мама права? — прошептала я. — Если есть реальная причина, почему Марику нельзя отдавать Элоизе, а мы и не знаем, и если мы проиграем, то у Марики все будет плохо?

— Мы найдём эту причину, — Кир поцеловал мое плечо, слова его были жёсткими, убеждающие и, что у него всё под контролем. — И используем это против неё в суде.

Муж поднялся со мной на руках, обошёл машину и поставил у пассажирской дверцы. Но не посадил сразу. Вместо он этого навис надо мной, и я откинула голову назад, встречаясь с ним взглядом. Кир заслонял мне серое унылое небо, окутывая своим теплом.

Прошептала:

— Ты чего, Барсов?

На губах у него появилась улыбка. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, спустился к подбородку, приподнял его чуть выше.

— Смотрю на свою жену. Красивая она у меня. И сильная.

Потом Барс наклонился, и я сразу же потянулась навстречу ему, вставая на цыпочки и ловя его довольную моей податливостью усмешку своими губами. Мы встретились в поцелуе, и я открылась ему сразу, без промедления позволяя языку скользнуть в мой рот и требовать ответа.

И самой гореть и отвечать тем же, руки мои на его коже под свитером, вверх и вбок на спину, притягивая любимого ближе.

Кир развернул меня, прижимая спиной к машине, одна рука на металл рядом с моей головой, вторая сжимает мне бедро, властно приподнимая ногу и закидывая себе на талию. Поцелуй углубился, стал жарче и жёстче, муж целовал меня так, будто хотел стереть весь этот день и всю боль, что мне причиняли.

Я вцепилась в Кира, одну руку вытащила из-под свитера и впуталась в его волосы на затылке, притягивая мужские губы к шее, запрокидывая голову и смотря вверх на падающие снежинки, пока Барсов нежно целовал мою кожу, сжимая ягодицы.

Мне нужно было это. Нужна была эта страсть, его властность и его же нежность. Чтобы заглушить эхо материнских слов, чтобы почувствовать себя не средством, а целью.

Когда мы оторвались друг от друга, дыхание было на грани у обоих. Кир прижался к моему лбу, а его рука уже была под платьем и поддело моё белье.

— Поехали, — выдохнул он. — Нам пора.

Барсов помог мне сесть в машину, поправив подол платья. Устроился рядом за рулём, завёл двигатель, переключив обогрев на максимум, и мы выехали со стоянки.

* * *

Кир припарковал машину на той же стоянке, что и вчера, мы пошли ко входу. Я уже знала дорогу — через стеклянные двери, мимо охраны, вверх по лестнице.

Принялась уже расстёгивать пальто, и тут заметила знакомые лица у дверей нашего зала. Михаил стоял у стены, разговаривая по телефону. Но рядом с ним были ещё двое.

Дэн и Алиса.

Я застыла на полушаге, ничего не понимая, они же сидят с Марикой. Кир снял с меня пальто, взял его вместе со своим, а я тем временем направилась к друзьям, почти бегом на каблуках преодолевая расстояние.

— Что вы здесь делаете? — выдохнула, подлетая ближе. — Где Марика?

Алиса обняла меня, и я сразу почувствовала, как ее потряхивает. Но в здании было тепло.

— С няней, и Вика, и Марика, они дома, — ответила подруга, отстраняясь. — Всё в порядке, не волнуйся за них.

— Но почему вы тогда…

— Мне пришла повестка, — Алиса сжала мою руку. — Меня вызвали как свидетеля.

Что⁈

— Свидетеля? Но…? От нашей стороны?

— Нет, — вмешался Дэн, и Кир тоже подошёл ближе, успев сдать вещи в гардероб. — От стороны Костровой.

Я вцепилась в ладонь Кира, что это все значит?

— Что⁈ Но зачем? Что они хотят от Алисы?

— Понятия не имеем, — мрачно проговорил муж Алисы сквозь зубы, его стальные глаза недобро поглядывали на двери нашего зала. — Повестка пришла вчера вечером, просто вызов на заседание в качестве свидетеля стороны Элоизы.

Я перевела растерянный взгляд на Алису, всматриваясь в её лицо. Подруга выглядела неважно, вся бледная, круги под глазами, губы поджаты. Руки, которыми она держалась за предплечье Дэна, слегка подрагивали. Ей явно тут не нравилось.

— Алиса, ты в порядке? — прошептала я, взяв её под локоть.

— Да, просто… душно здесь, — подруга попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. — Я… волнуюсь. Не каждый день приходится выступать в суде. В последний раз было…

Она не договорила, но мне и так стало ясно. Три года назад, когда Алиса сама была в суде, когда давала показания против своих же родителей и бывшего мужа… после похищения она тогда здорово нанервничалась.

Я полезла в сумку, нашла бутылку воды и протянула подруге.

— Держи. Порей, может, станет легче.

Алиса благодарно взяла бутылку и сделала несколько глотков. Дэн обнял её за плечи, притягивая к себе. Михаил закончил разговор и подошёл к нам, пряча телефон в карман брюк.

— Кир рассказал мне про визит, — заговорил он со мной, понизив голос, чтобы не слышали посторонние. — Это… интересная информация. Очень интересная. Я попробую узнать больше об их отношениях с Элоизой, хотя на первый взгляд там все чисто, просто ссора.

Он бросил быстрый взгляд на часы.

— Но, Ассоль, после этого заседания нужно будет попытаться съездить к Светлане, вашей матери, ещё раз. Я понимаю, что это тяжело, но попробуй надавить сильнее. Скажи ей, что суд склоняется к решению в пользу Элоизы. Что Марику могут отдать ей. Возможно, страх заставит её открыться и объяснить, в чём дело, так мы не потеряем время. Кир, попробуй в этот раз с ней.

Я кивнула, хотя сама мысль о повторном визите вызывала тошноту.

— А сегодня? — спросила сосредоточенного на чем-то адвоката. — Это последнее заседание или нет?

Михаил хмуро посмотрел в сторону, где у противоположной стороны коридора показались бабушка с адвокатом Лебедевым. Они шли, о чем-то беседуя, а на лице Элоизы сквозила уверенность в победе.

— Зависит от того, что они сегодня нам представят, — ответил Михаил, возвращая взгляд ко мне. — После вчерашних показаний Агапова ваши шансы немного пошатнулись, не буду этого скрывать. Но сегодня я передам свидетельство о начале судебного производства по делу о клевете против этого…

Он не договорил, сжав зубы, но я поняла, о ком речь.

— Это должно сработать в нашу пользу, — продолжил адвокат. — Потому что по всем остальным критериям — материальному положению, жилищным условиям, характеристикам, эмоциональной привязанности — у вас всё на высоте. Кострова и Лебедев выбрали агрессивную стратегию защиты, атаковали ваш моральный облик. Но это палка о двух концах. Судья уже начала относиться к их стороне более критично, я это заметил. Это все же дело об опеке, и на поведение опекунов смотрят особенно тщательно, с какой стороны они себя раскрывают в процессе суда. И кстати, я узнал, что им отклонили ходатайство о вызове ещё одного свидетеля — вашей соседки по прежнему месту жительства у родителей.

Тётя Вера. Слава богу, бедную женщину не станут тащить сюда.

— Это хорошо, — выдохнула я с облегчением.

Двери зала открылись, люди потянулись внутрь. Михаил положил руку мне на плечо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ася, слушай внимательно. Сегодня ты сидишь и молчишь. Если судья обратится к тебе напрямую — отвечаешь чётко по существу, без эмоций. Никаких криков. Никаких выпадов. Никаких истерик. Понимаешь?

— Понимаю, — выдохнула я. — Сидеть. Молчать. Отвечать.

— Именно, — подтвердил мужчина с улыбкой. — Держись, девочка. Мы пройдём через это.

Как только Михаил договорил, Кир тут же оказался рядом, обнимая меня за талию. Я прижалась к нему боком, перенимая его уверенность. Дэн придерживал Алису за локоть, она всё ещё выглядела бледной.

Мы вошли в зал.

Бабушка уже заняла своё место на противоположной стороне. Она сидела прямо, руки сложены на коленях, волосы убраны в безупречный пучок, на лице ни тени волнения. Рядом адвокат Лебедев что-то быстро записывал в своём блокноте, не поднимая головы.

Мы прошли к нашему столу. Кир сел справа от меня, Михаил — слева. Я положила руки на столешницу, сжав пальцы в замок, пытаясь унять дрожь. Дэн с Алисой сели на скамью позади нас.

Секретарь вошла в зал первой, прошла к своему месту у судейской трибуны, разложила документы. Затем, оглянувшись на дверь, обратилась к нам:

— Прошу всех встать, — громко объявила она. — Суд идёт.

Скрип поднимающихся заполнил зал. Я встала вместе со всеми. Дверь сбоку от трибуны открылась, и судья вошла в зал, её чёрная мантия шелестела при каждом шаге. Она прошла к креслу, села, положив перед собой папку и взяла молоток.

— Прошу садиться.

Мы сели. Тишина повисла в зале. Судья открыла папку, пробежалась взглядом по первой странице, затем подняла глаза на зал.

— Слушание по делу номер два-четыре-восемь-ноль-три об установлении опеки над несовершеннолетней Павловой Марикой Вячеславовной продолжается. Протокол ведёт секретарь Иванова. Стороны представлены?

— Сторона ответчика представлена, — поднялся Михаил.

— Сторона истца представлена, — встал Лебедев.

— Садитесь, — кивнула судья. — Приступим.

Я вцепилась в руку Кира под столом, и он сжал мою ладонь в ответ, передавая молчаливую поддержку.

Началось.

❄️❄️❄️

Бонус-арт ⬇️